Агнеса призналась, что недавно провела обряд жертвоприношения у себя дома. Она замордовала маггла прямо в своей бежевой комнате, затем перевалила труп через подоконник, протиснула в окно и сбросила в сад. «Он такой жирненький был, — она рассказывала. — Тяжело рухнул на клумбу, мамины цветы смял. Но я стёрла ей память о том, что она их выращивала»
Она назойливо стала расспрашивать, где я собираюсь праздновать свой день рождения. Я ответила, что рано ещё думать, десять дней в запасе.
— Соблюдём традиции тёмных волшебников, — заговорила она нравоучительным тоном. — Справлять будем в доме умершего насильственной смертью. Пойдём к Мазуревичу.
У меня сердце упало куда-то низко, низко.
— С чего это мне праздновать в том вонючем домишке? — спросила я с напускной небрежностью. — У Мазуревича ведь эльфа не было, там наверняка грязь, паутина ветхая...
— Тем лучше, — резво подхватила Агнеса. — Можно будет провести ритуал для сохранения упругости груди.
— Если тебе так не терпится напялить на себя магглову паутину, — ответила я, — ты можешь сделать это хоть сейчас.
— Нет-нет, это особенный день. Я же для тебя стараюсь! След на доме колоссальный. Авады не было, но кровищи-то сколько, красота да и только.
— Откуда ты знаешь? — подозрительно осведомилась я. — Ты тоже слушала рассказ Лугоши?
— Да нет же, я сама ходила посмотреть! А ты и Варег, кажись, единственные во всей деревне, кто не ходит туда ритуальничать.
В общем, я пообещала Агнесе, что пойдём справлять в дом Мазуревича. Что уж тут горячиться. Мне самой интересно вернуться на место преступления, посмотреть что да как. Во мне взыграло неподдельное любопытство.
Церемония открытия моей комнаты зелий произошла традиционно: на роль первого зелья положено выбирать Noctem. Оно полезно в тёмное время суток, на несколько часов можно слиться плотной тканью с мраком и стать невидимкой. Несколько часов это грубо говоря. Его продолжительность зависит от самоотдачи в процессе приготовления, от силы желания спрятаться, от причины, по которой он прячется... В общем, зелье довольно непредсказуемое, но капля такого зелья ценится на вес золота, так как оно состоит из редчайших компонентов. От мысли, что можно во тьме совершить все свои дела, не опасаясь, что придётся потом преследовать свидетелей, мое сердце тает от восторга.
— Тебе Noctem ещё как пригодится, — сказала Агнеса, водрузив котёл над очагом. — Маггла будет легче заманить.
— Жалко как-то ценное зелье тратить на маггла, — ответила я. — Я Варега могу попросить, чтобы притащил какого-нибудь... — я вдруг запнулась. А если он откажет? Вдруг он настолько проникся английским состраданием? Такой отказ привёл бы меня в отчаяние. Уж лучше сама как-нибудь.
Агнеса старательно варила Noctem вместе со мной. Полагаю, она нуждается в нем больше меня. Говорит, чета Лестрейнджей отправилась в Англию с поручением Лорда, а Рабастан-верзила не присоединился к ним. Агнеса считает, что у него на неё виды. Знал бы он, какие у неё на него виды с зельем Noctem! Впрочем, я надеюсь, что она справится без моей помощи, ведь я сгоряча пообещала подсобить. Но теперь я обдумала всё и поняла, что такая самодеятельность опять может привести к дуэли.
Лорд — не тот, кто дожидается Дня Тиборка, чтобы прикончить кого-нибудь. Он взмахнёт этой своей мертвецки-бледной кистью, меня бегло линчуют, и он спокойно пойдёт шипеть в свою книгу в сафьяновом переплёте.
Что станет с Ньирбатором? А с госпожой? Он всё медье со свету сживет, а потом и весь мир; останется наедине со своим бессмертие. Безумец.
После шести часов плодотворного времяпровождения с Агнесой мы попрощались. Этот день пошёл нам обеим на пользу: она прихватила с собой вожделенный напёрсток с Noctem, а я пополнила свои знания несколькими полезными зельями Каркаровых. Я не торопилась покидать комнату зелий, так как у меня на примете был ещё один незаурядный рецепт. Я вытянула сборник Бартоломью, чтобы попробовать сварить что-то совсем неприменимое в жизни, но занимательное при хоркруксии.
И вдруг услышала стук в дверь.
Когда я отворила её, на пороге стоял Лорд Волдеморт. Самовлюблённый. Властолюбивый.
Он окинул меня изучающим взглядом и сказал:
— Иди за мной.
Как говорится, periculum in mora. Поэтому я не осмелилась заставлять его ждать или расспрашивать, а просто пошла за ним, едва поспевая за его стремительным шагом. Как Лорд узнал, где я? Когда я провожала Агнесу, когти над дверью были серебристые. Он слишком хорошо начал разбираться в замке, если смог найти меня, хотя заклинания призыва и поиска здесь не действуют. Многочисленные вопросы омрачили мое хорошее настроение, но у меня не было времени погрузиться в тяжкие думы. Всего два лестничных пролета и мы с Лордом оказались на четвёртом этаже, и затем — в его комнате.
Там, сидя за письменным столом, как обычно, Лорд потребовал от меня отчёт. Без предупреждения и подготовки. Чего он этим добивался? Обескуражить меня и посмеяться?
Я сначала растерялась, но затем вспомнила о том, что могло бы сойти за приличный отчёт. В «Розе» присутствуют некие незаконченные предложения, оборваны многоточием. Эти фразы встречаются с интервалом в три и шесть страниц. Я заприметила эту закономерность совершенно случайно, но хорошо запомнила фразы, поскольку записала их в тетрадь, не зажигая люмоса, а подошла поближе к освещенному лунным светом окну. Фразы сами по себе являются абсолютной бессмыслицей, что указывает на игру слов и скрытую аллегорию. Короче говоря, я насчитала семнадцать таких фраз. Тетради при мне не было, и я не могла применить акцио, поскольку заколдовала свою комнату таким образом, чтобы оттуда невозможно было что-либо призвать. Мне вдруг очень сильно захотелось обнадёжить Лорда и высказать предположение, что столь небрежно сокрытая тайна может сулить немало вариаций для множественного крестража, и не только семиглавого. Но я вовремя поубавила свой пыл и не сболтнула лишнего.
Пока я пыталась связно передать свои сумбурные впечатления, Лорд слушал с невозмутимым выражением лица. Он изящно переплел пальцы и откинулся на спинку кресла. Стальной блеск в его глазах оттенил багрецу.
Спустя некоторое время он встал с кресла и, сдвинув свои изящные брови на хмуром челе, начал шагать по центру комнаты взад и вперёд. Казалось, что он незаметно для себя погрузился в раздумья вслух. Тогда он не был похож на Лорда Волдеморта, а на обычного ученика Дурмстранга, который тщится найти объяснение необъяснимому; староват, конечно, но если прищуриться под правильным углом, вполне такой себе обычный ученик. Лорда в нём выдает то, что в своих трактовках он предпочитает не употреблять никаких других наклонений, кроме повелительного, и никаких других времен, кроме будущего.
Загадочного в речах Лорда было в избытке, но у меня сложилось впечатление, что с помощью тех фраз ему удалось набpecти на отдельные cocтавляющие какой-то гигантcкой головoломки. C каждым новым приводимым им аргументом я всё с большей определённостью понимала, что мне не угнаться за смелым полётом его мысли.
Для меня его утаптывание ковра было нелегким зрелищем, ведь позади него находился портрет Эржебеты. Вот за его ухом промелькнула её скула, за его затылком — кончик её брови. Он шагнул влево, и предо мной во всей красе открылись её пухлые губы. Не сводя глаз с Лорда, мне приходилось бегать глазами по ней тоже. А всё оттого, что я сидела.
Мне тогда не померещилось — уголок её рта пополз вверх. Я видела своими глазами! Но Молчаливая должна молчать во всем: в речи и в движении! Госпожа изъяснила мне ещё в детстве. Мало мне Лорда побаиваться, так ещё и Графиню... Молчит — значит, замышляет. В этой тщательно защищённой от дневного света комнате Эржебета проводила долгие часы. Слуги поговаривали, что она часами сидела нагая перед зеркалом. Лучше б он избрал другую комнату... Лорд не замечал испарины на моём лбу. Если б я встала и тоже стала мерить шагами комнату, то избавилась бы от этого портретного наваждения. В какой-то момент я встала, чтобы с деловитым видом опереться о край стола и надеяться, что Лорд этого не увидит.