Перед самой калиткой замка он уже почти плелся. Я смотрела на него вниз, и утешала себя, что это, должно быть, сырой мартовский воздух остудил его горячность. «Может, снова уединиться с ним в склепе? — я вяло размышляла. — Что-то руки никак не доходят...»
Вспоминается, как Варег впервые решил прийти ко мне в гости без приглашения. «Я даже калитку открыть не мог, — он угрюмо рассказывал, — только притронулся, и тут искры бросились из заостренных прутьев, и мне в глазах мгновенно потемнело. Из замка вышел самый уродливый эльф из всех, что мне приходилось видеть. Я подозвал его и он лениво подошёл. Он зачем-то выколдовал себе возвышение и, опершись подбородком о пику, спросил: ты чего здесь забыл, женишок?»
Пожалуй, я никогда не слышала, чтобы Фери так разговаривал с Варегом и тем более угрожал ему. Фери просто не любит, когда приходят без приглашения. Варег шутил, что эльфу сам черт не брат, но это полный вздор; просто Фери умеет играть на публику и очень гордится тем, что носит свежевыстиранный колпак. Играть ему не удается только с Лордом.
Какое-то время Варег в нерешительности топтался возле калитки и никак не мог заставить себя войти. Он брался за ручку калитки и вновь опускал руку. «Неужели ты не подумал, что я выгляну из окна и увижу твои жалкие колебания? Куда подевалась вся твоя пресловутая смелость? Неужели так боишься наткнуться на Лорда?» — я прошептала и представила себе, как скажу ему об этом, увижу его смятение и буду зубоскалить. Я удивилась сама себе. Над Варегом я никогда не смеюсь. Он мне как родной, как брат... Стоп! Он же мой жених, что за дела!..
В водовороте стремительных событий я всё время вижу два навязчивых образа, и не могу уйти от них, как ни стараюсь. Первый образ связан с семнадцатым февраля: я до сих пор не могу забыть эту дату и сердобольные гримасы Варега, когда он напал на меня из-за каких-то МакКиннонов. После той ссоры между нами выросла дистанция, которую я до сих пытаюсь сократить. Его неуверенность возле калитки показывает, что пока безуспешно. Признаться, я тогда почувствовала себя мёртвой для каких бы то ни было светлых чувств. Словом, такой, какой Барон рисовал мне идеальный образ тёмной волшебницы. Барон, мой грозный советник, где же ты?..
А второй образ касается змея из моего сна. Он терзал меня. Но он был прекрасен. И это чересчур парадоксально. Только с тобой, дорогой мой дневник, я могу так пооткровенничать. Начиная с того злополучного вечера легилименции, когда Лорд спрашивал меня о сновидениях, мне не даёт покоя мысль, что он догадывается о приснившемся мне змее. Я подозреваю об этом на инстинктивном уровне, пока лишённом всякой логики, ведь речь идёт об особых сновидениях как последствиях хоркруксии, а в этом Лорд смыслит куда больше моего. Хоркруксия дышит логикой, стройной как теория музыки. Гармония. Пропорция. Равновесие. «Структура крестража есть число системы, есть фopма существования системы во времени, форма cуществования пространства вo времени, из вpeмени, до и после времени, в целoм — временной cpeз системы. Делимость — это первое рациональное отношение оригинала и объекта, возникшее в душе, в которой весь внутренний мир поддался делению по её усмотрению...»
Варег, наконец-то, решился и повернул ручку калитки.
Уже в Аквинкуме, гуляя рука об руку с Варегом, я почувствовала облегчение и напрочь забыла о тягостном наблюдении. Он сплошь и рядом целовал меня, прямо посреди улицы. Величавые колдуны и колдуньи оглядывались и негодующе качали головой, но мне было всё равно. Шестидесятые годы, что поделаешь. Когда Варег отошёл в лавку Лемаршана, чтобы обсудить алмазное предприятие, я зашла в трактир Каркаровых повидаться с Агнесой и спросить, что там намечается со злоумышленником.
— Если ему так нужны усы, почему бы ему не завести себе красивые, закрученные такие... Насколько симметричнее стала бы его внешность! — Агнеса рассуждала о Рабастане Лестрейндже, потягивая сливочное пиво.
Я поняла, что это тот случай, когда убить руки чешутся, но причины приличной не находится. Но разве можно так буднично рассуждать об усах своей потенциальной жертвы?
Я заметила, что Агнеса впервые уложила свою пепельно-русую гриву — наверное, в попытке хотя бы внешне укротить свой душевный вихрь. Выражение её лица было более спокойным. Наша прошлая болтовня расположила её ко мне — она стала откровенней. Оказывается, иногда полезно излить душу, — по крайней мере, не будут считать подозрительной. За разговорами и делами день промелькнул, как единый миг.
— А ты слышала, что лошади пустят Исидора на колбасу? — вдруг спросила она. Я удивилась, что ей известно об этом деликатном деле.
— Миклос тебе рассказал?
— Да нет. В деревне все об этом говорят. Но что потом с той колбасой? — задумчиво рассуждала Агнеса. — Истинное отмщение требует, чтобы она оказалась на прилавке магглов.
— Но Исидор же чистокровный! — рассмеялась я. — А вдруг магглы после такого яства облагородятся и магию переберут? Будет неосознанный грабеж. Пожиратели накажут кентавров.
— Вот-вот, тогда лошади и за них возьмутся, — хитро заключила Агнеса. — И я позабочусь, чтобы Лестрейндж был первым.
Кажется, она бы не прочь избавиться от всех: от Пожирателей, от кентавров, от соседних деревень, от всех понемногу. Мое воображение пустилось в пляску: я представила, как маггл купил колбасу, а в ней зубы всей троицы Лестрейндж. Агнеса умеет устроить мне именины сердца. Возвращаясь к животрепещущему разговору, я старалась отвечать беспристрастно, как министр Габор, но никак не могла стереть с лица довольную улыбку. И всё-таки напоминание о кентаврах немного огорчило меня. «Расплата грядёт». В медье ходит молва, что кентавры оцепили весь лес, прилегающий к деревне Аспидовой и мы не сможем вволю отпраздновать Вальпургиеву ночь в лесе, как обычно. Но до Вальпургиевой ночи ещё много времени, а при господстве Волдеморта всё может существенно измениться даже за сутки. Барон говорил, что Лорд разберётся с кентаврами, но кто знает, сколько придётся ждать, пока он выкроит на это время...
А ещё мне жаль Миклоса, ведь в случае изгнания кентавров он лишится защитников. Я разрываюсь между пользой для всего медье и пользой для одного мальчика-сироты. Мне даже представить сложно, что известно этому мальчику. Ему может быть известно всё, что Барон намеревался мне рассказать; он может располагать такими видениями, которые в силу своего возраста он ещё не способен понять. Если б Лорд знал об этом... Он слышал в моей голове обрывки фраз, но то, что Миклос до сих пор жив, свидетельствует о том, что слышал он другое. Быть может, моя попытка окклюменции чуток подействовала?..
В трактире я также застала Игоря Каркарова. От него я узнала плохую новость: профессор Сэлвин попал в больницу, он серьёзно травмирован мракоборцами. Оказывается, профессор выполняя какое-то поручение Лорда, и с мракоборцами сцепился не где-то там в городе, в медье, и даже не в Венгрии — а в каком-то доисторическом английском пабе. Мракоборцы рывком взметнули его вверх и припечатали спиной к потолку, а затем со всего маху швырнули на пол. Ему повезло, что он прибыл на встречу не один, Пожиратель-напарник был снаружи. Услышав грохот и вспышки, он ворвался внутрь и, схватив обморочного профессора, трансгрессировал. Бедняга еле оклемался.
Я планирую проведать профессора ближайшими днями, чтобы, наконец, поговорить с ним обо всём, что произошло в нашем медье. Любопытно услышать, какую оценку он даёт нынешним событиям. Во время учебы в Дурмстранге профессор Сэлвин был для меня ориентиром. Его мировоззрение близко мне и мне бы очень хотелось разузнать, действительно ли он поддерживает Лорда, не живёт ли он под Империусом, и что он прогнозирует. Розье сказал, что Сэлвину подчистили память о хоркруксии, но это не самое страшное; нам есть о чём поговорить.
Агнеса спрашивала меня о госпоже. Как я поняла по её намёкам, слухи о безответной любви госпожи разошлись быстро. Стало быть, мне шепчутся вслед из-за этого. «Тебе ещё дома Беллы не хватало, — фраза Агнесы сразила меня наповал. — Но ей-то можно, она зелёная, а госпожа в три раза старше. Чего они все втрескались в этого Лорда, уму непостижимо». Я-то думала, что о «расстройстве» госпожи знает только Варег. Он просто взбесился, когда узнал, поскольку считает, что такая почтенная и благородная дама не могла просто так за один месяц взять да влюбиться, и тем более так явственно выказывать свои чувства. Он подозревает Лорда в намеренном соблазнении и говорит, что умопомрачение госпожи ему выгодно. Я сама допускаю такую мысль, но умопомрачение это ещё не беда. Самый худший исход — это смерть госпожи без оставленного завещания. Знать не знаю, зачем она тянет. Мальсибера здесь нет, но есть я — сирота, возлагающая на неё большие надежды.