«Повествуется о двух королевских свинопасах с севера и с юга Норвегии. Поссорившись и прокляв друг друга Авадой Кедаврой, они превратили друг друга в две змеи — два крестража, и в таком виде прожили целых три года, постоянно воюя друг с другом. Вскоре они убили друг друга вторично, и на следующие три года превратились в камни на дороге. Камни подобрал один крестьянин, чтобы построить себе дом. Эти крестражи создавались неосознанно, и невозможно было разорвать этот круг. В течение первого года они оскорбляли друг друга, а в течение второго — наносили друг другу увечья. На третий год наступал черёд Авады Кедавры, — затем томление в полубессознательном состоянии. Эти свинопасы, выпивая жизненные соки из случайных людей, поочерёдно превращались в живое и неживое, убивая друг друга бессчётное количество раз. Однажды свинопасы превратились в быков. Они целый год били друг друга копытами. Их глаза сверкали, словно раздувшиеся огненные шары; их ноздри раздувались, словно кузнечные мехи. На второй год они с грохотом бодались, и каждый старался изранить другого. На третий год они пронзили друг друга рогами — и стали крестражами в виде бычьих рогов. Одного дня им повстречался путник, истомленный долгой дорогой. Тот возрадовался, увидев рога редчайшей красоты и принёс их в свой дом. Они поработили двух его сыновей, и те вскоре стали сиротами. Один любил отца, а второй его умертвил. Сыновья были не похожи друг на друга и продолжали сражаться, поскольку один из них должен был погибнуть от руки другого, ибо ни один не мог жить спокойно, пока был жив другой. На этих сыновьях обрывается история первых крестражей...»
— Милорд, это может быть подсказкой, что промежуток между двумя крестражами должен быть не менее трех лет, если не шести, поскольку живые крестражи чередуются с неживыми, — отчеканила я очень живо после того, как прочла Лорду скандинавскую сагу из свитка вельвы Дагни, дочери вельвы Гудрун, дочери вельвы Сигрун. Сегодня мы-таки сумели дойти до библиотеки Ньирбатора.
Лорд шагал между стеллажами своей змеистой походкой. Предзакатное солнце пропускало лучи сквозь решетки и очерчивало силуэт Лорда зыбким красноватым ореолом. Его плотный чёрный сюртук придавал ему сходство с чёрной башней на площади Аквинкума. Глубокие морщины на лбу Лорда выдавали, что умственная работа шла полным ходом.
Он ничего не отвечал, и я продолжила:
— Полагаю, вы бы не хотели вкладывать свою душу в живое существо, которое может вести себя непредсказуемо. Милорд.
— Вот как! — подхватил он с такой поспешностью, будто с самого начала был начинен порохом и только дожидался случая выпалить. — Эту метафору понять легко. Тоже мне открытие.
Волдеморт выдернул свиток Дагни у меня из-под руки, сел напротив и начал читать, задумчиво подперев щеку рукой. Спустя всего несколько минут я с ужасом наблюдала, как он медленно его скомкал и с шипящим проклятием отшвырнул от себя. Он вскочил со стула так резко, что опрокинул его.
Лорд пересёк одну секцию и подошёл к зарешеченному окну. Он смотрел куда куда-то вдаль. Я молча ждала, когда он успокоится. Впившись взглядом в его чёрную спину, я думала о том, что наверняка так же выглядели обугленные спины жителей Лондона. «Выносите ваших мертвых... А он такой... такой бессмертный. Его никто выносить не будет. Пожиратели не нашли б себе места. Белла сошла б с ума. Он упрячет свою душу подальше от тления... Лишь бы удался шестой. Но после пятого он едва не погиб... На меня взвалена такая ответственность... Пускай создаст все семь... Пускай станет всемогущим. Нельзя допустить, чтобы орденовцы, мракоборцы и кентавры торжествовали... Всех их нужно захватить, подчинить и пристроить к новому порядку... К новому миру, где магглам и грязнокровкам отведено место домашних эльфов... Да нет же, мой Фери лучше их, он так колдует, что...»
Я очнулась от раздумий, когда Лорд обернулся и смерил меня сардоническим взглядом.
— Если в этом есть хоть малая толика правды, придётся пересмотреть все понятия о крестраже и даже, до некоторой степени, концепцию его происхождения... — тихо сказал он. От его бешенства и следа не осталось. — А вот вторая метафора... Вторая довольно курьезная. Она гласит об особом проклятии. Что тебе известно о родовых проклятиях?
— Не больше, чем вам, милорд. Большинство чистокровных родов, как правило, имеют свои проклятия. Это в порядке вещей.
— Верно, Присцилла. — Лорд сухо кивнул. — Проклятие как показатель чистокровия. У Годелотов и Грегоровичей, к примеру.
От неожиданности я немного поерзала на стуле, сидя за чёрным дубовым столом.
— Печать хоркрускии ложится на каждое третье поколение. Тебе необязательно создавать крестраж, чтобы подпасть под действие проклятия. Но проклятие, — Лорд иронически улыбнулся, — в ином свете может выглядеть наградой. Считай такой наградой мое присутствие в твоём доме и то, что я удостоил тебя беседой со мной.
«Абсолютное хвастовство. Но оно оправдано. Кто достиг большего? Лорд бессмертен. После седьмого крестража он будет неуязвим. И он признал Ньирбатор моим домом!» — мои мысли пустились вскачь.
— Да, милорд. Госпожа мне говорила о проклятии. Только она не ведает, что оно связано с хоркруксией.
— Катарина вообще ничего о ней не знает, у неё же нет Годелотового проклятия. Батории оставили ей... иные. — Лорд глядел на меня проникновенным взором, что придаёт oдной пpocтой фразе бeздну смысла, cлой за cлoeм, а затем вкрадчиво продолжил: — Теперь скажи мне, в чём состоит твоё проклятие.
Я медленно отвернула взгляд и уставилась на гравюру, почти не моргая. Мне было неудобно говорить о таком с величайшим тёмным волшебником. Тема слишком примитивна для его внимания, и он не потерпит подобных вольностей; может взять да разозлиться, что я о таких пустяках при нем упоминаю... накажет ещё... свиток разорвёт на мелкие клочки... потом прощения проси, краской заливайся и всё такое.
— Прекращай этот абсурд, Присцилла. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — послышался зловещий голос. Я повернулась. Лорд смотрел на меня с прищуром.
«Сейчас на него как найдёт...» — я мысленно застонала.
— В твоем взгляде я вижу неловкость. В чём дело? Глупая девчонка, ты от меня ничего не скроешь. За свою жизнь я научился разбираться в людях. Мне часто приходилось иметь дело с деликатными ситуациями, и я умею безошибочно выбирать правильный подход. Что касается хоркруксии, здесь требуется полная откровенность.
— Ну, милорд, это не то, о чём вы подумали, — начала я очень тихо. — Не знаю, позволительно ли тревожить вас столь обыденными делами. Это не имеет значения для хоркруксии, а, следовательно, вам незачем это знать.
— Не смей тратить моё время попусту! Быстро говори!
С трудом сдерживая волнение, я ответила:
— Госпожа говорит, что из-за проклятия я не могу разжечь костёр у ворот жениха.
Волдеморт посмотрел на меня как на умалишённую. Я коротко поведала ему о предсвадебном обычае нашего медье. Но его выражение не изменилось.
— Ты смеёшься надо мной?
— Милорд, я не хотела вас разочаровать. Вы наверняка предполагали в проклятии что-нибудь более метафизическое... — от неловкости я обвела комнату взглядом, лишь бы не смотреть на Лорда. — Но вы же читали об Аве. И я думала, вам известны обычаи Сабольч-Сатмар-Берега.
— С чего мне копаться в причудах этой деревни? — фыркнул он.
— Милорд, эта деревня — сосредоточие очень древней магии и её обычаи нужно почитать, — с горячностью возразила я ему. — Иначе произойдёт то же, что при смешении магов и магглов: тайны магии упразднятся и предпочтение будет отдано лёгким чарам для простофиль.
Лорд пристально смотрел на меня. Мои слова — такие простые и доходчивые, что здесь не с чем поспорить — вызывали в нём сомнение. Но Лорду привычнее, когда последнее слово за ним.
— Допустим. Но мне плевать.
Он подошёл и оперся о край стола ладонями, как будто стоял на трибуне. Внезапно он призвал свиток Дагни и, развернув его перед собой, начал перечитывать. Его глаза злобно бегали по строкам. Я украдкой поглядывала на него.
— Эти вельвы и провидцы... — холодно произнёс Лорд. — В чём-то они похожи на магглов. Те тоже верят в богов, а когда эта вера не оправдывает их ожиданий, они ниспровергают своих богов и проклинают их с той же страстью, с какой служили им. Нам в этом плане легче — ведь мы никому никогда не поклонялись, ничего не жертвовали и ничего не обещали.