Только-только хотела встать, как дверь в гостиную отворилась и вошёл Лорд — в лице ни кровинки, одни глаза красные. Вошёл он твёрдым шагом — впopу мне cамой так вxoдить — и плотно прикрыл за собою дверь. Я подпрыгнула как ужаленная. Да будут прокляты все платья в пол! А госпожа даже не заметила его. Вот до чего доводит любовь: любишь до такой степени, что уже не замечаешь. Лорд развязно уселся в кресло с другой стороны бюста Витуса и испытующе посмотрел мне в глаза. Я бросила на него умоляющий взгляд, дескать, сделайте что-нибудь, госпожа совсем спятила от любви к вам...
— В чём дело, Приска? — спросил он. — Ты так смотришь на меня, что аж дрожь пробирает.
Его ухмылка застлала собой все мои упования на помощь. А ранним вечером он был таким... почти что любезным.
— Милорд, госпоже нездоровится, — глухо ответила я. — Моё зелье не помогает ей. Быть может, вы знаете, что делать? Видите, она вас даже не заметила, настолько помрачился её рассудок.
Он расположился в кресле поудобнее. Пустующее выражение лица.
— Если рассудок у неё помрачился, то в оправдание ей следует сказать, что голова у Катарины от природы слабая и твёрдостью рассудка она не отличается. Когда безмозглые теряют рассудок — кто заметит?
— Как кто, милорд? Родственники. То есть одна я.
От неудачи с зельем и полоумного вида госпожи у меня совершенно развязался язык. Я начала жаловаться на свою жизнь, неосознанно обматывая вокруг шеи косу, будто наглядно демонстрировала, что я в петле.
— ... представьте себе, это бремя пало на меня. Гадкий Мальсибер думает, что отсидится в своей Англии, а потом явится за наследством. Я здесь в одиночку должна нести это бремя, а у меня в жизни иное предназначение. Если вам до госпожи нет дела, то подумайте обо мне, милорд. Я бы целиком отдалась хоркруксии, но половину моих мыслей занимает беспокойство о госпоже. Вы ведь самый талантливый и сведущий волшебник, наверняка вы знаете, что в таких случаях можно предпринять.
Выслушав моё излияние, он на миг отвернул голову к бюсту Витуса, словно спрашивая: «Какого мозгошмыга я здесь делаю?»
На пороге гостиной появился Фери с подносом, на котором были три чашки с дымящимся чаем из мальвии чёрнобузинной. Похоже, эльф, как истинный обитатель замка, почуял моё настроение и пришёл меня поддержать. Лорд на сей раз не побрезговал этикетом и принял чай. Морщинистую мордочку Фери озарило удовлетворение, но, увидев, что госпожа пребывает в состоянии прострации, он скорбно покачал головой.
Лорд попивал чай, поглядывая то на меня, то на госпожу.
— Я был в твоей комнате зелий, — сказал он в конце концов. — Видел, что ты в том котле намешала. Это ни в какие ворота не лезет. Ты что, отравить её пытаешься? Чему тебя учили в Дурмстранге?
Его упрёки сразили меня наповал. Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули от гнева, обиды и страха. От всего понемногу. Я отрывистым голосом объяснила ему свойства этого зелья.
— Нет-нет, это полная ерунда, — отрезал он. — Присцилла, ты совсем уже не соображаешь. По-видимому, в моей комнате ты потратила все свои силы на то, чтобы казаться сообразительной, а теперь я вижу лишь испуганную недоучку.
— Тогда научите меня, милорд, — тихо взмолилась я, чтобы не закричать.
От накопленной, безвыходной злости торшер вдруг подпрыгнул и отлетел в угол, с размаху ударившись о стену. Облако из штукатурки на миг зависло, а затем посыпалось на ковёр. Замок издал противное брюзжание. Лорд зашёлся смехом. Госпожа опять махнула рукой в неопределённом направлении. Мне хотелось расплакаться от осознания тупого гротеска своего положения.
Лорд поднялся с кресла с тяжёлым вздохом, словно просидел там лет сто. На его лице красовались равнодушие и смех. Смех и равнодушие. И ничего больше. Он направился к двери, а я смотрела ему вслед, чувствуя, как обида захлёстывает меня. Лорд медленно обернулся и промолвил своим обычным холодным тоном:
— Возле котла я оставил рецепт. Зелье моего собственного изобретения, оно смягчит симптомы этого... расстройства. Учись его варить, Присцилла. Не научишься — так тому и быть.
Комментарий к Глава Тридцать Четвертая. Профессор Сэлвин Немного об именах.
Барон Стефан Баторий — единственный Баторий, который пришёл мне на ум, хотя то был не барон, а король.
Катарина — последней Батори может быть только Катарина. Так продиктовало подсознание;)
Агнеса — для норовистой подруги хотелось подобрать имя обманчиво безобидное и скромное. На ум сразу приходит «Агнес Грей» Бронте.
Фери — тот же Фицко, горбун Графини Батори, соучастник её преступлений.
Миклос — это старовенгр.произношение имени Миклош. Так звали одного из детей Батори.
Алекс С. — имеет прототипа, тот ещё профессор. Вылитый Пол Беттани.
====== Глава Тридцать Пятая. Железная Дева ======
Пятница, 12 марта 1964 года
Сегодня я проснулась, когда первые проблески рассвета забрезжили в небе. Ветер, начатый глубокой ночью, продолжал свой свистящий вой. Ещё не полностью выпорхнув из сонной неги, я раздвинула портьеры и выглянула в окно. Вокруг Ньирбатора было безлюдно. Обычно уже на рассвете деревня вытряхивает из своего чрева всех обитателей и они высыпают на улицы подышать воздухом, поговорить, поколдовать — жизнь подле Ньирбатора во всём великолепии и непритязательности. А сегодня какая-то пустошь. На дымоходах домов сидело много ворон, их карканье звучало несколько опереточно. Из людей я увидела только грозного выпивоху Исидора. Его лицо было таким алым, как мундиры наших полицейских, которых больше не сыскать ни в медье, ни на белом свете. Он рассматривался и лихо плевался. Похоже, он искал Миклоса, — значит, тот снова не ночевал дома — значит, ходил к кентаврам. Дорога в Дурмстранг для него теперь окончательно закрыта.
Потеряв жену при режиме Ангреногена, Исидор с горя форменным образом помешался. Его раз пять задерживали полицейские за то, что он запускал в них топором и набрасывался с кулаками, как отпетый маггл. Лучше бы его укротили как-нибудь, потому что с горя и со скуки он превратился в сущего дромарога. Дорогой дневник, доводись тебе услышать, какими cловами он ругает Миклоса, ты бы ужаснулся не xуже моего. Когда Тодор Балог был ещё жив, они часто вместе сидели в «Немезиде». Он на весь голос рассказывал о днях своей молодости и неизменно прикладывался к принесённой с coбой фляжке всякий раз, как речь заxoдила о каких-то умерших друзьяx, которым не хватило ума прихватить его с собой. Таверна заколдована таким образом, что невозможно пронести фляжку с собой, но хозяин боится Исидора и делает исключение для него единственного.
Исидор поймал мой силуэт в окне, коснулся двумя пальцами кончика шляпы и лучезарно ощерился. Старый лицемер. Из какого-то окна, открытого настежь, начали доноситься звуки рояля, поднимавшиеся вместе с ветром всё выше и выше, гамма за гаммой.
Так получилось, что я пропустила завтрак. Уже подойдя к двери обеденного зала, я услышала какой-то знакомый холёный шёпот. Такой противный и ни с чем не сравнимый. Фери. Я прижалась к двери и применила Виде Омнес, заклинание прозрачности. Госпожа сидела во главе стола и тускло смотрела в пространство, то есть в тарелку, а Фери стоял рядом и что-то горячечно ей втолковывал. Вся в сером, госпожа была сама скорбь и отчаяние. Не знаю, сколько информации я пропустила, но, применив заклинание наушника, я услышала полный бред: «Мужчина oбращается c женщиной, как скрипач обращается co свoeй скрипкой, — знающим тоном причитал эльф. — Ну, начнет её подкручивать, и тут — бац! — вce cтруны попoлам. Будьте ocторожны, госпожа Катарина. Тёмный Лорд — скрипач немилосердный!»
Этот инцидент привлёк моё внимание: развязный тон эльфа по отношению к своей хозяйке задел меня. Он слишком много себе позволяет. Я взяла на заметку впредь не быть с эльфом такой снисходительной, хотя наказывать его тоже не стану. Иной раз мне хочется высечь его хорошеньким заклятием, но меня урезонивает соображение, что не стоит настраивать против себя единственного сообщника в замке.