Вот осторожно, на цыпочках прошла сестра, держа что-то в руках. Халим, понимая, что дома он дорогой гость и может делать всё, что захочет, лежал, нежась в постели, и был вполне счастлив.
Прислушиваясь к потрескиванию печи, он снова унёсся мыслями в медресе. «Там все встали уже, – думал он, – чайдаш, небось, ставит самовар. Интересно, кто вчера вместо меня ходил за водой? Чайдаш, бедняга, теперь на холоде совершает омовение, а я нежусь в тепле». Представил он и других шакирдов, огромное, некрасивое помещение медресе, кадиев. «Как же они живут там, – думал он, – когда есть такие мягкие перины, тёплые дома, такие заботливые мамы, сёстры? И чего они там мучаются, почему не разъезжаются по домам?» – думать так было приятно, но тут же как ответ на эти вопросы вспомнились «бага», «ябигу» – спряжение арабских глаголов. «Если все разъедутся, что же будет с шакирдами? Как смогут они стать великими хальфами? Как научатся без смущения и страха беседовать с хазратом?»
Чуть слышно ступая, вошла мама. Халим закрыл глаза и притворился спящим. Она долго стояла, глядя на него, потом вышла. В соседней комнате сказала дочери:
– Уж очень хорошо спит, даже будить жалко.
На что сестра отвечала:
– Пусть отоспится, бедняжка. Там, небось, нелегко ему, вон как похудел.
Халиму было приятно, что его балуют, жалеют. «И правильно! Надо баловать…» Не успел он додумать мысль, как мать заговорила снова:
– Отец сказал, что в учёбе он на хорошем счету. За считанные дни догнал сына муллы, что из аула Нугман.
Халиму приятно было слышать о себе такое. Он снова тихонько засмеялся. А ведь и в самом деле, за одну неделю обскакал он того парня…
Мать между тем говорила:
– И всё же, дочка, во дворе уж светло. Отец собирался хазрата на завтрак привезти. Может, разбудить надо Халима?
Халим радовался, слушая их. Чтобы успокоить мать, он шумно вздохнул, делая вид, будто просыпается, и крикнул чуть громче, чем следовало бы:
– Мам, сколько времени? Что, уже на намаз становиться пора?
– Пора, гусёночек мой, пора. Отец давно творит намаз.
Халим потянулся, зевнул и сел. Так не хотелось вылезать из тёплой постели!
– Встаёшь, сынок? – мать принесла ворох одежды. – Вот, надень это. Отец собирался муллу к чаю позвать.
Халим скинул с себя рубаху, штаны и влез в прохладную новую одежду. Он спрыгнул с кровати и вышел из комнаты. Сестра, стоявшая возле саке, спросила:
– Встал? Вот тёплая вода. И мыло там же.
Халим сел на краешек саке и долго смотрел на причудливо извивающееся в печи пламя.
– У вас в медресе соломой, что ли, топят? – поинтересовалась сестра.
Халим посмеялся про себя над таким вопросом и сказал:
– Да нет, сосновыми дровами. Только печи у нас в медресе очень большие. Целых четыре.
– Как, больше нашей мечети? – удивилась сестра.
Халим не был уверен в этом, но всё же сказал, не желая наносить урон величию медресе, которое сложилось в представлении сестры:
– Ну да, бо-о-ольшущие!
Сестра спросила, понизив голос:
– А шакирдов у вас много? Хорош ли собой хальфа?
Халим, с подозрением покосившись на сестру, словно между нею и учителем могло что-то быть, ответил только на первый вопрос:
– Шакирдов полно, видимо-невидимо.
Он не спеша подошёл к большому тазу и с наслаждением стал плескаться в тёплой воде, как утка.
За окнами тем временем совсем рассвело. Сестра заправила за Халимом постель. Брат открыл ставни. Халим сел на саке и через участки окна, не затканные ледяными узорами, стал разглядывать улицу и соседей, проходивших по ней. Узкая заснеженная улочка с присыпанной золой тропинкой, маленькие дома, испуганно выглядывавшие из сугробов, утопающие в снегу клети, сараи – всё казалось невзрачным и убогим. И жена соседа Махбуба-абыстай, гонявшая по двору корову, была ужасно некрасива в своей грубой, неуклюжей одежде. Увиденное он сравнивал с городом.
Вот перед воротами остановилась лошадь. Из саней стали выбираться отец и местный мулла. Халим едва сдержал смех, до того уродливым и жалким выглядел гость в допотопной своей одежде.