Дверь открылась. Вошёл хазрат. Халим подошёл к нему, поздоровался. Сели, помолились. Хазрат стал расспрашивать Халима о медресе, о том, каких успехов он добился. Услышав, что тот добрался уже до «рама, ярми», хазрат удивился:
– О, да ты быстро продвинулся! Нам наставник говаривал, что «тасриф» он осваивал целых два года. А ну-ка, проспрягай нам слово «ярми».
На глазах у всех с Халимом тотчас произошла перемена: он слегка пригнул голову, склонил её к плечу, глаза наполовину прикрылись веками, ладони легли на колени, и он принялся спрягать глагол «ярми», что по-арабски означает «стрелять».
– Отлично! Молодец! – воскликнул хазрат. – А ну-ка скажи, как будет неопределённый вид от «рама, ярми»? – спросил он. – Выведи-ка эту форму.
Халим уверенно справился с ответом. Хазрат снова похвалил его. Все, кто был в комнате, – мать, сёстры, – подняли головы, гордые за Халима, и отец удовлетворённо крякнул.
– Ну что же, очень хорошо, – сказал хазрат, – и дальше так же старайся! – И заговорил с отцом о другом. Халим был счастлив, что всё получилось удачно.
Внесли самовар. Отец разлил чай. Вошёл старик-сосед и поздоровался. Халим встал и, ответив на приветствие, уступил ему своё место. Помолившись, хазрат сказал:
– Вот и хорошо, а теперь иди сюда и сядь рядом. Правда, место это более почётно, чем у твоего отца, однако в книге сказано: «Учёный человек, даже если мал годами, важнее почтенного». Услышав такое, Халим невольно приосанился.
Началось чаепитие. Халим с наслаждением ел любимые блины, с которых сочилось масло, оладьи, перемячи, запивал их сладким чаем. Он стосковался по вкусной еде, а потому с жадностью поглощал всё подряд и никак не мог остановиться. Сестра, разливая чай, с улыбкой подбодрила: «Ешь, Халим, ешь!» и от её добрых слов аппетит разыгрался в нём с новой силой. После чая, когда мулла кончил читать «Коран», отец, подавая ему по обычаю деньги, протянул и сыну три копейки. Халим, не ожидавший такого, был счастлив, его прямо-таки распирало от важности, словно его произвели в муллы.
Радовали его не столько деньги, сколько честь, оказанная наравне с муллой. Проводив муллу, он снова сел пить чай с матерью. Потом пошёл на другую половину дома поиграть с маленьким ребёнком. Жена брата угостила его жареным горохом.
Халим вышел во двор. Он не узнавал своих лошадей, коров и овец – все они словно измельчали за время его отсутствия, и дом, и хозяйственные строения во дворе выглядели совсем ветхими. Пошёл на улицу и стал смотреть по сторонам. Засыпанному снегом аулу, казалось, нет конца.
Старший брат собрался на гумно за соломой. Халим сел к нему в сани. На гумне стога сена, соломы, насыпанная горкой мякина. Вся эта знакомая с детства картина отрезвила Халима. Спесь, обретённая за четыре месяца жизни в городе, вдруг испарилась, и он снова превратился в прежнего деревенского паренька. Вернувшись с поля, он помог выстлать овчарню соломой. Потом пошёл на улицу и присоединился к соседским парнишкам, которые обычно собирались на противоположной стороне. Сверстники смотрели на него так, словно он вернулся с солдатчины или вышел в важные начальники. Халиму это было приятно. Каждый поздоровался с ним, говоря: «Здорово, Халим! Ну, как тебе город?»
Халим не знал, с чего начать разговор. Описать медресе? – Им это вряд ли будет интересно. Рассказать про уроки? – Не поймут. Потоптавшись возле них некоторое время, он вернулся в дом, чувствуя, что эти мальчишки ему теперь не ровня. Дома Халим снова сел пить чай с матерью и сёстрами. Им он рассказал всё, ничего не тая, – как живёт, как питается, как учится. Сёстры слушали с большим вниманием, всякий раз приговаривая: «Бедненькие шакирды, как же они мучаются!» Дошла очередь и до «калпании». Халим принялся подробно расписывать всё, что там было, – про кубыз, песни, пляски, о том, что ели, пили, – кажется, ничего не упустил, даже всех своих чайдашей по именам перечислил. Когда дело дошло до слепого Гали, он почему-то запнулся. Внутреннее чутьё подсказывало ему, что про это нужно молчать. И он решил: «Нет, о старом скрипаче не стану рассказывать».
– Интересно, что сейчас делают в медресе? – спросила одна из сестёр.
– Пришёл хазрат и проводит занятие.
Он подробно описал, как выглядит хазрат, не забыл даже упомянуть, как тот шепелявит во время разговора, – вспомнил всё до мелочей.
– А шакирды там женятся? – поинтересовалась одна из сестёр. Вопрос снова показался Халиму неуместным, и он заколебался, стоит ли на него отвечать. Ему не нравилось, что сёстры интересуются этой стороной жизни шакирдов.
– Женятся, – ответил он, наконец. – «Калпания»-то потому и состоялась, что один шакирд, сделавшись муллой, женился.