Так миновала зима. Халим делал успехи – прошёл не только «Шархе Габдуллу», но и «Кавагид» с «Таркибом».
Но вот установились чудесные весенние дни. В окнах выставили внутренние рамы. И тут шакирды стали исчезать куда-то. Ряды их день ото дня таяли, словно весенний снег. В медресе стало тихо. Учиться не хотелось. Сами хальфы теперь каждый день парами стали уходить на прогулку.
За Халимом приехал брат. Увидев, как похорошел аул, Халим тотчас забыл про медресе. Деревенское молоко, катык, супы, мясо быстро заставили забыть о голодной жизни; цветущие луга, душистое сено, весенняя страда вытеснили из памяти и «Шархе Габдуллу», и «Кавагид», и «Таркиб» – из головы улетучилось всё, что с таким тщанием было заложено в медресе. Халим, казалось, никогда не слышал и не видел книг с такими названиями.
Но весёлое лето прошло, у порога снова встала осень. Урожай был собран. Пришло время возвращаться в медресе. И Халим отправился в город.
11
В медресе Халим сразу же почувствовал необычное напряжение. Не заметить этого было просто невозможно – все от мала до велика будто превратились в единое ухо, которое замерло, прислушиваясь, в ожидании чего-то и чутко откликалось на каждый звук, каждое слово. Стоило в воротах показаться какому-нибудь человеку, как все кидались к нему с одним и тем же вопросом:
– Ну что? Ну как?
Никто не решался отлучиться из медресе, боясь упустить какую-то важную новость. Тут уж было не до учёбы. Учителя перестали заниматься своим делом, а шакирды и думать забыли о предстоящем диспуте. Спрашивается, чего ждали все эти люди, какого выдающегося события, способного застопорить течение жизни в медресе? Что впереди – великое несчастье или же радость какая-то умопомрачительная? В глазах шакирдов светится надежда. Шагая в нетерпении вдоль половиц туда и обратно, они вынашивают какие-то мечты, заливаясь временами счастливым смехом.
А дело-то было в том, что всё медресе, оставив работу, забросив учёбу, ждало кончины матери Галим-бая Зухры-абыстай. Деньги, которые положено раздавать во время церемонии похорон – тахлиля и женазы, – лишали покоя всех, не позволяя думать ни о чём другом, увлекая горячие головы в царство сладостных грёз. Каждый прикидывал, сколько ему перепадёт по его положению. Порой им казалось, что деньги уже в кармане. Это будоражило воображение, и все вновь и вновь размышляли над тем, как их потратят, что купят, что пошьют. Учителя за чтение Корана надеялись получить три рубля, после тахлиля – ещё по рублю, по рублю за доставку покойницы к могиле, да на кладбище по пятьдесят копеек. На эти деньги можно купить ичиги с кавушами, чтобы было, чем поразить всех во время очередной «калпании». Кто-то мечтал заказать джилян, чтобы продемонстрировать его в родном ауле на радость матушке и на зависть мулле, отцовскому сопернику. Кто-то хотел бы приумножить собрание своих книг, купив «Джамиг-р-ромуз». А кто-то предпочитал приберечь денежки на будущее. Шакирды постарше надеялись заработать на тахлиле и получить кладбищенское подаяние. А если повезёт и удастся читать Коран по жребию, будет ещё. А, может, носилки нести посчастливится, если наймут для этого двадцать четыре человека? Вот тогда можно будет купить чай, или книгу, а то и ичиги. Мальчишки помельче ни на чтение Корана, ни на доставку носилок рассчитывать не могли. Одна надежда – тахлиль да милостыня на кладбище. Они всё же полны радужных ожиданий, то и дело считают деньги, которых у них нет, да спорят друг с другом.
Один говорит:
– За тахлиль нам по двадцать копеек подадут да ещё по двадцать на кладбище. Ого, два раза по двадцать! – и хихикает, будто деньги у него уже в кулаке.
Другой возражает:
– Как же, плешивый шайтан, держи карман шире! По пять копеек получишь – и за то спасибо скажешь!
– А вот мне уж точно подадут – чалма у меня знатная! А у вас что? Ни чалмы, ни джиляна. Малайки вы бесштанные! – хохочет третий.
Эти двое сразу приуныли: а ведь и верно, прав он – ни чалмы и ни джиляна.
Неизвестно откуда, неизвестно от кого поступила новость: мол, за ходом болезни ведут наблюдение, будет точно установлено, когда конец. По части новостей Хромой оказался проворнее всех. От кого-то он слыхал, будто абыстай завещала раздать после своей смерти четыреста рублей!
– Целых четыре сотни! – удивлялись шакирды. – Мулла Шакир, что бы ты сделал, будь у тебя теперь четыреста рублей?
– Я бы шубу из голубой парчи заказал, ярко-алый кармазиновый казакин, дом бы построил, женился бы на шестнадцатилетней красотке, а потом мы с женой вдвоём ездили бы в гости.