– Стойте на месте, всем хватит!
Человек прошёл мимо, бросив в ладошку Халима двадцатикопеечную монетку. Сосед Халима, лысый мальчишка, быстренько юркнул в толпу и оказался в конце ряда. Вышел ещё человек с мешком и спросил:
– Эти уже получили?
Все промолчали. А один шакирд сказал:
– Нет ещё.
Человек пошёл по ряду, раздавая деньги по второму разу. Руки потянулись снова. Когда дошло до Халима, какой-то человек крикнул:
– Этот получил. Вон этот, что за ним стоит, не получал.
Человек с мешком остановился. Шакирды законючили:
– Абзы мне не дали, мне не дали.
Хазраты сотворили молитву. Маленькие мальчишки-шакирды окружили человека с мешком:
– Абзы, родненький! Я не получал, я! – выпрашивали они милостыню. Халим тоже пошёл за ними. Раздача возобновилась. Мальчишки побойчее получили два и три раза. Халиму снова ничего не досталось.
Носилки с покойницей подняли и бегом понесли на кладбище. Чтобы опередить их и оказаться возле самой могилы, мальчишки припустились туда коротким путём.
Через некоторое время поднесли и носилки. Покойницу забросали землёй, торопились как на пожаре. Хазрат начал заупокойную молитву «Табарак». Снова зазвенели монеты. Халим на этот раз попал в компанию взрослых шакирдов и получил пятьдесят копеек. Глаза его разгорелись, и он, пытаясь повторить хитрость других шакирдов, переместился было к стоявшим позади. Но человек с мешком заметил это и сказал:
– Нет, ты уже получил!
Халим залился краской.
Возвращаясь с кладбища, шакирды весело звенели монетами в карманах и испытывали от этого несказанное наслаждение. Они вмиг заполнили магазины и стали наперебой покупать хлеб за две и три копейки. В медресе царило ликование. Все дружно уселись пить чай. До самого вечера не смолкали разговоры о том, кто сколько получил, как исхитрился получить два подаяния, а кто-то жаловался, что не получил ничего. Каждый шакирд пересказывал свою повесть по два и по три раза. Хромой выглядел очень довольным. Он залез на общее саке и стал смешно вышагивать по нему, будто маршируя. Потом сказал:
– Ну вот, теперь очередь за женой Галим-бая, потом старик Салих, потом жена Фахри, потом мать Зайнуллы. Вот если бы все они подохли в этом году! – И он веселился, вычисляя, сколько денег это ему принесёт.
– На денежки такой-то старухи, – говорил он, – куплю ичиги, на денежки такого-то закажу казакин, а ещё… – и он продолжал в том же духе.
А разговоры Хромого о корове не подтвердились. Но никто на него за это не сердился.
Народ повалил на базар. Ещё вечер не наступил, а по медресе уже гуляли вести: кто-то купил рубашку со штанами, кто-то ичиги, кто-то расшитую тюбетейку, кто-то чалму, кто-то книгу. А мальчишки, окружив толстую, пропахшую потом торговку, купили на две копейки конфет, на две копейки орехов, на две копейки пряников. Вечерело, а учителя по случаю «праздника» не стали звать шакирдов на занятия.
Но вот жизнь снова покатилась по наезженной колее, начались занятия. Халим принялся старательно читать «Таркиб».
Дни стали длиннее. Солнце начало светить ласковее. Лучи его, проникая в толщу снегов, растопили их, превратив в ручьи, с крыш падала, стуча барабанной дробью, капель. Дороги раскисли, отчего многие шакирды остались без еды. В медресе, можно сказать, начался повальный голод. Чайдаши Халима одалживали у него хлеб, варили из его крупы каши.
Из-под снега проступила яркая зелень лугов. Озимь на пригорках стала пышной, красивой. Из соседних садов доносился сладкий аромат. На деревьях распустились листочки, защебетали птицы. Словом, пришло лето. Шакирдов в медресе становилось всё меньше, стало просторно. К пятнадцатому мая оставались учителя, шакирды, которым, кроме медресе, жить было негде, а также приехавшие издалека. Эти намерены были учиться и летом. Халим тоже собирался домой, но отец, поговорив с хальфой, оставил его ещё на месяц. Халиму привёз масло, смешанное с кортом, и ведро катыка. Халиму очень не хотелось оставаться, но хальфа обещал перевести на «Кафию», и он смирился.
Итак, в медресе было лето. Не стало чайдаша, с которым они вместе проводили время. Трапезу приходилось делить с чужими людьми. К Халиму присоединились какой-то башкир и хальфа. Потом примкнул ещё один хальфа, оставшийся без чайдаша. Во всём медресе чай пили теперь только в трёх местах. Просторно, хорошо! На общественном саке уже никто не спал. Халим подыскал себе подходящее местечко. Но тут оживились блохи. От них и от духоты житья не стало, уснуть не удавалось. Учителя раздобыли на чердаке гамаки и подвесили их. У кого не было гамака, разобрали полати на доски и из опустевших сундуков соорудили себе высоченные ложа. Разница между наставниками и шакирдами почти стёрлась, все стали как-то ближе друг к другу. И взрослые шакирды, всегда придиравшиеся к Халиму, стали общаться с ним вполне по-человечески, называли чайдашем. Поскольку чайдаши были старше, все заботы легли на плечи Халима. Он вставал рано, шёл к роднику, ставил самовар. Иногда, посоветовавшись с обоими учителями, покупал фунт баранины и, нарезав её, варил в специальном суповом самоваре, потом у косоглазой русской женщины покупал на копейку лук, у Ивана брал на копейку уксуса, потом ждал, когда башкир из его полбенной муки замесит тесто, мыл тарелки, готовил для себя место. Занеся со двора самовар с бульоном, смотрел, как трое или четверо учителей делали салму и бросали в самовар. После обеда он всё убирал.