Голос: «Вставайте! Пора!» оборвал волшебные сновидения. Хромой сел и проворчал:
– Ты, рябой шайтан, как всегда, выбрал самое неподходящее время! Разве нельзя было немного обождать? Я только собрался было обнять Мафузу из нашей деревни, как ты, шайтан, встрял со своим «вставайте».
Другие, хоть и не были столь откровенны, тоже остались недовольны Рябым.
Снова поставили самовары, опять сели пить чай.
Солнце клонилось к закату. В лесу медленно густели сумерки. Ветерок стих, и лес погрузился в тишину. Вдали, на горизонте, закат ещё не погас, а звёзды, что были поярче других, уже высеялись на небе и как-то озабоченно смотрели вниз, будто хотели убедиться, все ли шакирды на месте. А те окружили Гали-абзы, как привыкли слушать в медресе ишана, читающего Коран. Скрипка играла, шакирды пели. Песен было много, и короткая летняя ночь прошла незаметно. Под щёлканье соловьёв, которые, казалось, вторили скрипке, из-за деревьев нехотя, лениво выглянуло румяное солнце. Похоже было, что оно смущено тем, что задержалось, и теперь стесняется показываться людям на глаза. Лес, трава, цветы, поляна – всё вокруг ожило. Усталые, продрогшие за ночь шакирды улеглись, свернувшись клубком, прямо на траве. Вскоре к хору лесных пташек присоединилось их дружное посапывание.
14
Шакирды с самого утра были озабочены предстоящим приездом хазрата. Прежде всего надо было подумать, где спрятать от него Гали-абзы. Старика решили отвести к речке, в прибрежный кустарник. Место знали немногие, остальным ходить туда было запрещено. Гали-абзы велено было сидеть тихо и к скрипке ни под каким видом не прикасаться.
Старый скрипач чувствовал себя уткой, укрывшейся от охотников и вынужденной долбить несъедобный камыш. Трудно было сидеть возле скрипки и не брать её в руки. Одолевала мошкара и комары. С этими ещё как-то можно было мириться. Хуже были злющие оводы, которые зудели и шныряли перед самым носом – того и гляди откусят. И это можно было выдержать, но не играть на скрипке для старика было сущим наказанием. Он бы и заиграл, когда бы не опасался гнева хазрата, который ненавидит скрипку, и не боялся бы, что будет поколочен тяжёлым посохом, но больше всего он боялся за свою скрипку, которую хазрат мог разнести в щепки. Старик не забыл, как три года назад, явившись в медресе во время «калпании», хазрат отхлестал его розгами и разбил скрипку. Гали-абзы берёг своё сокровище, словно ему угрожал дикий зверь.
Пока скрипач предавался грустным воспоминаниям, переживая былую обиду, на поляне варили плов, салму, готовили место для предстоящего обеда. К приезду хазрата и состоятельных попечителей медресе кипятили самовары. Шакирды приготовили казакины, чтобы с появлением гостей тотчас надеть их, как нравилось хазрату. Если брючины были слишком длинны, их подворачивали, если тюбетейки не отвечали требованиям шариата, их прятали под круглыми шапками, а если малы были шапки, заменяли меховыми. Своим видом шакирды хотели угодить хазрату, чтобы остался доволен.
– Едут!
Показался хазрат, а за ним в четырёх или пяти колясках господа баи.
Шакирды встали и почтительно склонили головы. Угощение, которое гости привезли с собой, вынули из колясок и раздали к чаю. Гостей потчевали старшие учителя: мулла Шакир-абзы, мулла Галим-абзы, мулла Мубаракжан-абзы. После чая хазрат с почтенными баями отправились на прогулку. Учителям, которые сопровождали их, строго-настрого было наказано следить за тем, чтобы хазрат не приближался к месту, где прятался слепец. Господа помоложе остались на поляне.
– Так где же ваш слепой скрипач? – интересовались они. – Надо было ещё вчера пригласить нас. Или думаете, стоять перед хазратом на коленях, как на аттахияте, – такая уж великая радость? Нет, шакирды, нет, вы неправы. Надо бы проще с нами, мы же не чужие вам, давно ли сами были такими же! Мулла Габдулла, к примеру, и другие – это же однокашники наши!
Шакирды выкручивались, как могли, ссылались на память – забыли, мол, пригласить; говорили, что не смели беспокоить столь почтенных господ; врали, что слепого скрипача с ними нет.