– Что ни говори, а лучше нашего медресе нет! Синтаксису у нас обучаются не хуже, чем в Сатыше, логике – так же, как в Кышкаре, а методом толкования владеем не хуже казанцев. Наше медресе лучше всех других, вместе взятых.
Другой подхватывал:
– А хазрат-то у нас каков! Во всей России другого такого не сыскать. Ты слыхал, какое письмо написал ему ишан из Борхана? Мол, столь высокомудрого, как он, учёного разве что в Бухаре встретить можно. Вспомни, как баи его уважают!
Третий спешил поддержать их рассказом о том, как в Казани, в гостях у такого-то бая, он своими ушами слышал, как говорили о хазрате: его медресе считается лучшим в округе.
Кто-то уточнял:
– Да тут дело не только в хазрате. Возьмите учителей наших. Где ещё найдёте такого умного, опытного, как Мубаракжан-абзы? Разве сам хазрат не обращается к нему за советом? А такой знаток логики, как наш Ахматшакир-хальфа? Думаешь, в Кышкаре есть равный ему? Недаром же его то и дело приглашают во все кышкарские медресе? И знатока синтаксиса лучше нашего Галиуллы-абзы нигде не найдёшь! Самые трудные и запутанные случаи грамматики он, право, щёлкает, как орехи! Забыли разве, как вогнал он в краску самого ишана, когда тот, говоря о выборе истинной веры, неправильно употребил важный оборот речи?! А наши непобедимые полемисты Трещётка Мухсин, Мочало Закир, Тряпка Фазыл? Вспомните, как отличились они в прошлом году. Во всех медресе округи побывали и всюду вышли победителями!
– Да и потом, друзья, давайте-ка взглянем на казанских шакирдов с другой стороны: ведь все до одного погрязли в непотребных делах, завели себе шлюх. Один, как видно, забыл, что они немалых денег стоят, завёл сразу не то двух, не то трёх. А от кышкарских да сатышских шакирдов все девушки, все молодушки плачут – ведь проходу сердечным не дают! А наши шакирды, слава Аллаху, словно ангелы, чисты и непорочны. Кто о них слово дурное скажет?… Болтают, правда, будто Салих из аула Амин со снохой Ахмета Сенокосца путался, а Малышка Абдрахман гуляет с дочкой хозяина постоялого двора. И про Салаха-хальфу ходили разговоры, будто с матерью шакирда своего в греховной связи состоит. Так ведь всё это – навет, клевета, не более!
Никто в медресе не сомневался: то, что рассказывают о шакирдах Казани, Кышкара, Сатыша, – чистая правда. А что касается их собственного медресе – это, конечно же, клевета. А как же иначе?!
И удобство помещений, и внутренний распорядок, и правила, включая взаимоотношения с хальфами, – всё это с прочими медресе не идёт ни в какое сравнение. Всё здесь прекрасно. Кончались эти хвалебные речи всегда одинаково:
– Нам очень повезло, джигиты, что попали мы в это медресе! – Благодарили отцов, братьев за то, что привезли их сюда. Потом кто-нибудь говорил: – Только бы хазрат наш жил долго! – И все желали хазрату доброго здоровья.
– Ну, а если он всё же помрёт, кого бы вы хотели видеть на его месте? – спрашивал вдруг кто-нибудь из шакирдов.
Понятно, каждый желал видеть на этом месте своего хальфу, а потому крик поднимался невообразимый. Мубаракжан-хальфа, который только что был таким опытным и умным, оказывался круглым невеждой, просто дубиной; Ахметшакира-хальфу, слава которого как великого знатока логики, якобы, гремит по всей округе, за невежество и глупость обзывали оскорбительным словом «ганка»; а хвалёных мастеров спора Мухсина Трещётку, Фазыла Тряпку и прочих честили тупицами. В конце концов, кто-то говорил:
– Нет, друзья, нам бы кого-нибудь получше – из Кышкара или Казани.
И тут те же парни, которые только что бранили Мубаракжана-хальфу и Ахметшакира-хальфу за невежество, набрасывались на говорившего:
– Да ты что, спятил, что ли?! Нет там никого, кто мог бы сравниться учёностью с нашим Мубаракжаном-хальфой! Или с таким знатоком логики, как Ахметшакир-хальфа!
Они орали, бранили товарища, посмевшего сказать такое, и, накричавшись вдоволь, снова начинали хвалить своё медресе, хотя знали, что оно уступает казанским и кышкарским, что им не устоять в учёном споре с теми шакирдами, что даже при одном упоминании о таком споре у них от страха начинают дрожать колени, и что где-то в глубине души, в самых потаённых уголках её, каждый страстно мечтает учиться в Казани или Кышкаре.
Прошло немного времени, и в медресе разразился страшный скандал. Вдруг стало известно, что из него сбежали два его лучших питомца, гордость и «солнца» его – Индюк Шакир и Гата Сырой. Взволнованные шакирды шушукались по углам и вели себя так, словно случилось нечто ужасное. Старосты медресе, так называемые кадии, и несколько взрослых шакирдов отправились на поиски пропавших. До полудня о них ничего не было слышно. И только вечером усталые, выбившиеся из сил, они вернулись, на чём свет ругая беглецов и удивляясь ловкости, с какой им удалось скрыться. Но больше всего шакирды не могли взять в толк, как решились они уйти самовольно, не испросив благословения у хазрата. Отношение к этим двоим резко изменилось. Теперь они в глазах шакирдов были чем-то вроде воров и дезертиров. И все тут же в один голос стали уверять, что давно примечали за ними дурное. Бедняг обвиняли во всех грехах, какие только возможны, и, в конце концов, добрались до родителей: «Чему ж тут удивляться, если отец его отбил невестку у такого-то мужика и гулял с дочкой такого-то бая?!» Самовольный уход каждый воспринимал как личное оскорбление. Шакирдов душила обида и желание отомстить изменникам.