– Я вам не кучер, чтобы жён ваших возить! Завтра не поеду! Если надо, сам поезжай!
– Ладно, ладно, поеду, поеду, – отозвался брат, – если вместо меня пахать будешь.
– А что, и буду! С радостью! – храбро сказал Халим.
Утром он сел верхом на лошадь и с другим братом отправился на пахоту. Брат отладил соху. Первые борозды Халим прошёл легко, радуясь, что здесь трава не колет, не жалит руки, и решил, что пахать гораздо легче, чем полоть. Он был очень доволен собой. «Вот как ловко провёл я брата!» – ликовал он в душе.
Солнце поднялось высоко. Пахари, орудуя сохами, постепенно закрашивали ярко зелёное поле в чёрный цвет, расчерчивали его лоскутами. Люди порой подбадривали лошадей, кричали: «Хайт! Хайт! Пошла!» – наполняя окружающий мир жизнью. Солнце между тем распалялось. Халиму хотелось пить, он чувствовал, как начало ломить руки.
Настало время завтрака. Ели катык с хлебом. Такая еда казалась здесь вкуснее плова в медресе, ароматного супа, который варили во время пикника, лучше балиша, что подают в богатых домах. Но после еды Халим ощутил во всём теле тяжесть, казалось, всё его существо бунтует против того, чтобы продолжать работу. Стараясь скрыть от брата усталость, он взялся за гужи. А солнце становилось всё злее и злее, словно задумало вобрать в себя весь жар лета и обрушить на людей. Видно, ему не нравилась строптивость Халима. Заняв сторону старшего брата, оно решило наказать упрямца, зажарить его заживо, сжечь, превратить в головёшку. Губы Халима спеклись, горло высохло, пить хотелось так, словно он попал в ад. Во время обеда не мог глотать еду, пил только айран, ставший на солнце горячим; на варёные яйца даже смотреть было больно, а хлебный мякиш с катыком смог проглотить лишь после того, как долго пережёвывал во рту. Всё его тело обмякло, руки и ноги отказывались подчиняться. Он лёг под телегу и уснул. Однако брат вскоре разбудил его, прервав сладкий сон. Халим представил себе, как снова в этот нестерпимо знойный день, похожий на адское пекло, будет ходить за сохой, которую Аллах, как видно, разгневавшись за что-то на детей Адама, придумал им в наказание. Захотелось разнести ненавистную соху в щепки вместе со всеми сохами, какие есть на свете, и избавить себе подобных от страшной пытки. Он добрёл до лошади, с великим трудом передвигая своё измученное тело, которое, казалось, было избито, измочалено, и погнал лошадь: «Пошла!». Халим чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Показалось овечье стадо, а за ним пастух. Он сел на берегу красивого озера, которое сверкало невдалеке, и заиграл на тростниковом курае. Халим от души позавидовал этому человеку – ведь ему не надо было взрыхлять землю ненавистной сохой и непослушной лошадью, превращая весёлое зелёное поле в мрачную черноту. Как ему хотелось оказаться на месте пастуха, который мог себе позволить сидеть возле усыпанного блёстками, отороченного сочной зеленью озера и не волочиться за лошадью, вцепившись в проклятую соху. Это ли не самое большое счастье, самая большая радость на свете!
– Ах, мне бы на место этого пастуха! – невольно воскликнул он.
Брат, который шёл сажени на две впереди, услышал его.
– Что ты говоришь! Аллах да убережёт тебя от этого! Ведь он гол, как сокол! Нет у него ни дома, ни хозяйства, ходит по домам, да и кормится, где придётся! И это, по-твоему, счастье?!
Халим промолчал.
– А ну, шевелись, скотина! – прикрикнул он на лошадь.
Однако мысль о пастухе не оставляла его.
Солнце по-прежнему пекло немилосердно. В горле опять пересохло. Шагать не было сил.
Наконец начало вечереть. Вместо того, чтобы помогать лошади, Халим сам повис на ней. От натуги животное покрылось испариной. Брат, увидев это, закричал:
– Приподнимай маленько соху-то!
Халим напряг силы и одну борозду прошёл, как положено, но после всё пошло по-прежнему.
Солнце опустилось совсем низко. Мужики поленивее, а также те, кто завершил работу на своей делянке, стали не спеша уходить с поля. Брат Халима, дойдя до конца борозды, громко крикнул: «Ту-у!» Его кобыла вздрогнула, поиграв каждой мышцей, и потянулась, как бы желая сбросить с себя усталость.
Лошадей распрягли. Братья, сунув под мышку побелевшие от долгого потребления отвалы, отправились домой. Все, кто был в поле, ехали домой верхом, их отвалы тут и там поблёскивали в лучах солнца, точно перемигивались с ним, прощаясь до утра. Повеяло вечерней свежестью. Птицы, ожив, завели свои хоры. Снова запахло цветущими травами. Халим погнал лошадь скорей. А вот и аул, и дом родной. Брат, крикнув: «Ту-у!», ловко соскочил на землю. Халим хотел было так же красиво спрыгнуть с коня, опершись на хребет лошади, но руки не слушались его, и он неуклюже скатился на землю, едва удержавшись на ногах. Пытаясь достать выпавший отвал, он вдруг обнаружил, что руки его не гнутся в локтях, словно у него не было локтевых суставов – не руки, а коромысло какое-то! Он крепился изо всех сил, чтобы брат, работавший на прополке, ничего не заметил.