Хотя язык его на вопрос: «Ну, как дела?!» – сумел промямлить: «Хорошо», – руки предательски торчали в стороны. Ни поднять, ни опустить их он не мог. За чаем и во время ужина лучше не стало. Лишь после бани, приготовленной матерью, где он долго потел, руки немного обмякли. Халим растирал их, сколько хватило сил, пока не перестали торчать. Попив чаю, он лёг спать. Но страх, что завтра снова придётся идти в поле, не давал уснуть. Однако усталость была так безмерна, что даже горькие мысли не могли стать помехой для сна. Халим не заметил, как мертвецкий сон сковал его, он будто провалился в тёмную бездонную пропасть.
Халима разбудило солнце, тянувшее к нему лучи сквозь прорехи, оставшиеся в завешенных одеялами и джилянами окнах. Он не мог понять, сколько теперь времени, а когда вышел из комнаты, узнал, что уже девять часов. Выходит, все давно уже ушли на работу.
Халим был счастлив, что остался дома и поклялся, что к сохе больше никогда в жизни и близко не подойдёт. Сев на саке, на котором шумел самовар, он принялся пить чай с горячими блинами, которые испекла для него мать. За окнами сиял летний день, и жизнь снова казалась чудесной.
– Отец сам пошёл нынче на прополку, – сказала мать. – Ты больше не будешь ходить на работу, разве что на пасеку заглянешь, узнать, как там дела.
Слова её были для Халима всё равно, что амнистия для осуждённого на вечную каторгу! Он был так счастлив, что побежал на пасеку без промедления.
По дороге рожь приветливо кивала ему колосьями. Лес встретил разноголосым гомоном птиц, радуясь его удаче. Пчёлы, казалось, специально для него жужжали свои песни. Улыбчивое солнце сегодня ласкало, нежило, целовало его.
20
Караулить пасеку, собирать пчёл, которые роились время от времени, гулять по лесу и по весёлым полянам было приятно, однако с наступлением жатвы Халим покинул пасеку, и снова вместе со всеми стал ходить в поле. Нелегко прерывать сладкий утренний сон и целый день под горячими лучами солнца резать серпом рожь, которой, казалось, не было конца и края, вязать снопы, и всё же это была не столь грубая работа, как пахота. Халим справлялся с ней вполне. Тяжело было по утрам, когда, не выспавшись, он поднимался ни свет, ни заря, наскоро сполоснув лицо, выходил из дома и садился в телегу. Так и подмывало поругаться с кем-нибудь из сидевших в ней, особенно со старшим братом, который не упускал случая подтрунить над ним. Однако утренняя свежесть, зелёные дали, открывавшиеся со всех сторон, успокаивали и постепенно разгоняли его угрюмость. Знойный ветер в разгар дня, высушивающий губы, немилосердное солнце, обжигающее спину, вновь и вновь напоминали о прохладных уголках медресе, хотелось сегодня же, сию же минуту бросить всё и уехать в город. Но день проходил за днём, солнце то пряталось за горизонт, то с утра вновь взбиралось на небо, а Халим всё продолжал ездить в поле. Однообразное течение жизни порой становилось невыносимо, да и на работе порядком доставалось, но приходилось терпеть. Время между тем не стояло на месте, и чем больше уходило дней, тем заметнее меняло свой облик поле – узких полос несжатой ржи становилось всё меньше; украшая золотистую стерню, множилось число аккуратных копен.
Но вот и жатва кончилась. Половину урожая свезли на тока. Там молотили хлеба цепами, сбивали с колосьев зерно. Едва справились с этим, как пришла пора пахать землю под озимые. А там подоспела жатва яровых. Халим участвовал в крестьянских работах, принимая их необходимость, неизбежность так же, как принимал необходимость и неизбежность пятикратного намаза. Однако в этот раз деревенская жизнь утомляла его больше, чем когда-либо; до смерти надоело два месяца подряд ходить в поле, он просто изнемогал от грязной нескончаемой работы, когда пыль въедается в кожу и одежду, вызывая отвращение. Он всей душой желал сбежать из аула, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Медресе теперь казалось ему раем. Не дожидаясь конца жатвы яровых, он, придумав какой-то предлог, уехал в медресе раньше времени.