Шакирды, не привыкшие заботиться о лошади, теперь всё же вспомнили о ней, ведь бедняжка прошла немалый путь от Кышкара до Казани и измучилась. Муэдзин поинтересовался, где она, и, узнав, что её оставили во дворе Бади-эби, успокоил шакирдов:
– Очень хорошо, – сказал он. – там её без еды не оставят, я сам позабочусь об этом. А теперь идём ко мне!
Дома молодой хозяин, порассуждав об излишествах, к которым столь неравнодушен мударрис, заговорил о пользе, которую приносит махалля их медресе. В конце разговора признался:
– Шакирды у нас не слишком-то усердствуют в учении. В основном озабочены добыванием денег. Богатые, не скупясь, платят во время похорон за то, что ребята доставляют носилки с покойником к могиле, во весь голос твердя при этом тахлиль. За это, кстати, положена отдельная плата. А ещё им дают заупокойное подношение, платят фидию – пожертвование для искупления грехов усопшего. Случится свадьба – шакирдам снова раздолье. Понадобится байское дитя грамоте учить – опять же они! Так что тут не до учёбы! Господин наш, человек нестарый, премного учёный, от них не отстаёт – тоже зарабатывает разными способами: заупокойными службами, чтением Корана во время уразы, с удовольствием принимает приглашения на обеды.
Поведав всё это, муэдзин добавил:
– Одна беда: шакирдов у нас маловато. Чтобы медресе могло подняться, ему хорошая закваска нужна. Вот если бы вы остались! – и он тоже принялся уговаривать гостей.
Видя, что широкие возможности зашибать деньги заинтересовали ребят, он удвоил настойчивость, напомнив, что медресе, в котором они теперь учатся, не из самых хороших; что, став муллой, они в лучшем случае попадут в какой-нибудь убогий мишарский аул, в то время как учёба в Казани сулит в будущем работу в самом городе, или же в богатом ауле где-нибудь под Казанью, хороший заработок.
– Я сам пристрою вас, – обещал муэдзин, – это уже моё дело! Все муллы в округе знакомы мне, знаю я и баев!
Словно волшебную сказку слушали шакирды рассказы о том, как муллы Заказанья гребут деньги лопатой – одних подношений набирается телег сто-сто пятьдесят. У шакирдов загорелись глаза, ведь для любого их них такая жизнь была заветной мечтой. Казалось, цель жизни рядом, стоит лишь руку протянуть. В душе зарождалась крамольная мысль: «А не переметнуться ли в самом деле сюда?».
Муэдзин видел, что старается не напрасно, и боялся, как бы рыбки не сорвались с крючка. Чтобы ещё больше расположить парней к себе, он сказал:
– Давайте-ка, друзья, заберём вашу лошадь и передадим нашему цирюльнику Хисами. Человек он надёжный, будет ухаживать, как надо. А сами поживёте пока у нас, в медресе. Места там много, живите, сколько хотите!
Доверчивым шакирдам и в голову не приходило, что их пытаются обвести вокруг пальца. В повозке муэдзина поехали к старухе Бади. Лошадь перевели во двор медресе под присмотр цирюльника, а сами отправились осматривать город. Пока ехали, из ума трёх шакирдов не шли заманчивые картины, нарисованные молодым человеком. Все трое готовы были тотчас перебраться в Казань, хотя и понимали, что на пути у них огромное, неодолимое препятствие – это благословение хазрата, получить которое им, скорее всего, не удастся. Как ни ломали они голову, придумывая разные способы добиться его, ничего путного придумать не могли. Без разрешения хазрата никто из них решиться на переезд не смел.
Красивые улицы Казани, привлекательная жизнь большого города, который и в самом деле напоминал бурлящий котёл, – всё, всё было им по душе! Дух захватывало от одного сочетания слов «казанский шакирд!». Это было ещё одним весьма убедительным дополнением к доводам муэдзина. Вернувшись с прогулки, они принялись делиться впечатлениями. Всех поразил вид казанских шакирдов. Вот бы им тоже носить такую одежду, быть чистенькими, опрятными, как настоящие баи! Лошадь снова была забыта, забыли и про диспут. Казань ошеломила их, вытеснила из головы все другие мысли.
– Нет, – неожиданно заявил Сафа, – без благословения хазрата я никуда не двинусь! Без благословения хазрата не будет и благословения отца. А против воли хазрата, отца и матери я не пойду!
Галим промолчал, и вид у него был задумчивый.
На другое утро после чая с перемячами у мударриса, после обильного, вкусного обеда в доме человека из махалли, куда они были приглашены вместе с хазратом и получили по двадцать копеек подношения, Галим заявил очень серьёзно, словно делал самое важное признание всей своей жизни:
– Я, братцы, остаюсь!
Сафа пытался отговорить его, припугнул проклятием хазрата, но всё это не имело ни малейшего воздействия. Его пример оказался заразительным: Халим тоже заколебался. Плохо ли быть хальфой в казанском медресе, угощаться в богатых домах, получать деньги за чтение на поминках Корана, за гадание? – всё это казалось в сорок раз привлекательней, чем прозябание в захолустном медресе. Смущало одно: Халим почему-то не верил в большую учёность мударриса. И потом, никому не известное медресе только начинало своё существование.