Так в сомнениях и колебаниях прошёл остаток дня. Целый час Халим собирал в голове доводы «за» отъезд, а весь следующий час был полон соображений «против» такого решения. Мысль о недоступности благословения хазрата висела на нём, словно тяжкие цепи. Халим прочёл на ночь молитву «истихара», чтобы во сне увидеть решение столь трудного вопроса. Он долго ворочался – уснуть не удавалось. Измученный бессонницей, он встал и вышел во двор, нарушив тем самым молитву. Забылся только под утро. Снились отец, мать и под конец – разгневанный хазрат. Пробудившись, он пересказал сон товарищам, и Галим неожиданно переменил своё решение. Выяснилось, что он тоже ужасно боится гнева хазрата, мысль о проклятии гнетёт его. Утром, чуть свет, не простившись с мударрисом и муэдзином, шакирды запрягли лошадь и пустились в обратный путь. Они спешили так, словно бежали от пожара. Казань, такая живая и соблазнительная, притягивала к себе, кружила головы и подталкивала к гибели, поскольку проклятие хазрата было для них равносильно смерти. Они очень долго избегали смотреть назад, боясь увидеть муэдзина. Наконец, добравшись до небольшого живописного ручья, тихо журчавшего близ дороги, свершили утренний намаз. Взгляды их с сожалением прощались с высокими башнями Казани, со сверкающей вдали на солнце водной гладью реки, ещё свежи были в памяти шумное бурление улиц, Сенная площадь с её суетной толпой, так напоминавшей муравейник. Казалось, город манил их к себе, хотел заключить в свой чудесный казан, чтобы, поварившись в нём, они стали истинными казанцами. Грустно было на душе, хотелось вернуться, но страшная кара, нависшая над ними, оказалась сильнее очарования городом.
Показался аул. Похоже было, что дома его, как пуговицы чёток, нанизаны на длинную нить. А вот и крупная пуговица, которая в чётках называется «бисмиллой», – это минарет мечети, а рядом на некотором отдалении, как и положено, выстроились удлинённые дома медресе, которые, казалось, манили шакирдов к себе.
27
Дорога шла под уклон, и лошадь прибавила шагу. Остановились перед большим домом муллы. Шакирды собирались провести здесь только ночь. Лошадь была взята на неделю, а приятели ездят на ней уже больше двух недель. Надо было спешить. Они с тревогой заметили, что лошадь с каждым днём идёт всё медленней и медленней. Возвращение затягивалось. Теперь шакирды, сменяя друг друга, без передышки погоняли беднягу кнутом, но она постепенно привыкла к этому и сносила побои с полным безразличием. Во встречных аулах она, не обращая внимания на протесты своих мучителей, норовила зайти в любые ворота, надеясь, видно, немного передохнуть. Парни и сами выбились из сил, вспомнили все известные мужикам и шакирдам ругательства, но напрасно. Лошадь от этого резвее не становилась.
Стали гадать, что могло случиться с конягой, которая вначале бежала так ходко. Пытались обвинить её в лени: привыкла, дескать, бездельничать целыми днями, даром переводя корм. Но торчащие рёбра, поджарый живот показывали, что первая мысль была ошибочной. Выходит, пока они сами лакомились у хазратов да мулл, их бедная скотинка держала уразу? Шакирды подумали о её хозяине, бабае-самоварщике, перед которым предстояло держать ответ, и от подобной мысли им стало не по себе.
На другой день пошёл дождь. Лошадь, как ни тужилась, тащить повозку не могла. Шакирды вылезли на дорогу и готовы были идти пешком, но лошадь стала посреди поля, как вкопанная. Пробовали сдвинуть её с места с помощью того же кнута, но она и вовсе легла на землю. Что делать?! Шакирды были напуганы не на шутку: вдруг подохнет? «Как же нам быть?» – ломали они голову, и стали подумывать, не лучше ли будет бросить её и сбежать. Народу на большаке немало. Стыд-то какой: люди видят, как три парня стоят над лежачей лошадью и не знают, что делать. Решено было как-то убрать повозку с дороги. Лошадь распрягли, подняли кое-как, но она сделала несколько шагов и снова легла. Кто-то догадался нарвать травы и дать ей. Лошадь некоторое время принюхивалась к корму, потом взяла губами и начала медленно жевать. Галим прошёлся по жнивью и набрал овсяных колосков. Это угощение лошадь приняла с большей готовностью. Глаза всех троих приятелей были обращены теперь в одну сторону – невдалеке на стерне были сложены в небольшие копешки снопы овса.