– Вот тут будете спать, – сказал он.
Хотя солома была русской, и русский человек нёс её своими засаленными свиным жиром руками, шакирды всё же решили, что солома чистая, постелили на неё свои джиляны и свершили намаз. Уснули не сразу, долго шептались, делясь опасениями: не убьют ли их во сне, не уведут ли лошадь – и ещё невесть что лезло им в голову.
Вот по крыше застучал дождь. Шакирды, подумав о том, что завтра их снова ждёт долгий и трудный путь, стали засыпать, прислушиваясь к шуму дождя.
Рано утром, ещё и солнце толком взойти не успело, шакирды благополучно, нисколько не испачкавшись в свином жиру, отбыли из русской деревни. Позавтракали в ближайшем ауле. Хотя лошадь бежала хорошо, перед выездом из аула ей всё же дали немного отдохнуть. Снова зарядил дождь. Шакирды вынуждены были, как вчера, распрячь лошадь посреди дороги и накормить её.
Промокнув до нитки, похожие на мышей, упавших в ведро, бедолаги пешком добрались до какого-то аула и заночевали там. Их город мало-помалу приближался, а лошадь слабела. За последующий день она проходила всё меньше расстояния, чем накануне, и под конец стала осиливать не более двадцати-двадцати пяти вёрст. На измученных шакирдов больно было смотреть.
Наконец вдали показался город. На радостях шакирды погнали конягу скорее. Но она быстро выбилась из сил и отказалась шагать вовсе. На удары кнута не отзывалась. Пришлось снова кормить её.
Солнце опустилось низко, быстро вечерело. Шакирды погоняли лошадь, которая передвигалась с трудом. Город всё же постепенно вырастал перед ними. Лошадь, почуяв приближение дома, чуть-чуть прибавила шагу. Въехали на мостовую, но, к несчастью, встречная телега наехала на них и сорвала верёвку, крепившую оглобли к повозке. Шакирды стояли в растерянности. Халим догадался воспользоваться своей портянкой, с любовью вышитой сёстрами. Добравшись кое-как до середины города, лошадь снова остановилась. Шакирды слезли с повозки. Галим остался за кучера. Коняга тащилась из последних сил, отдыхая на каждом шагу. С грехом пополам дотянули до медресе. Галим дал лошади отдышаться. Не решаясь сесть в повозку, он взял её под уздцы и повёл к хозяину. Бабая дома не оказалось. Галим распряг чуть живую скотинку, привязал её и ушёл.
Встречать странников сбежалось всё медресе. Расспросам не было конца. Вскоре все трое сидели у кипящего самовара. До мельчайших подробностей рассказывали они, где были, что видели и слышали. Шакирдов между тем становилось всё больше, послушать новости примчались со всех домов медресе. Галим весело доложил, как Халим подрался с кышкарцами. Все с одобрением смотрели на Халима: молодец, мол, так им и надо! Халим погрузился было в воспоминания о том, как угощались они у казанского хазрата перемячами, когда кто-то крикнул:
– Хазрат идёт!
Шакирды на ноги вскочить не успели, как в дверях в сопровождении бабая, хозяина лошади, появился хазрат.
– Где эти олухи?! – закричал он сердито.
Взгляд его упал на Сафу, и он, ни слова не говоря, стал лупить его посохом. Халим хотел было потихоньку юркнуть в дверь, но хазрат заметил его и больно огрел палкой по спине. Парню всё же удалось выскочить во двор. Галим, не будь плох, скользнул под пол. Оттуда ему было слышно каждое слово хазрата, в отличие от Халима, который укрылся в комнате для гостей и не слышал ничего.
– Ну и что теперь делать собираешься, олух ты такой?! – вопрошал хазрат.
Сафа молчал, а хозяин лошади жаловался:
– Ведь на одну неделю просили, хазрат, а прогуляли целых три! Лошадь чуть дышит, хазрат, того и гляди околеет. Повозка вся поломана, и колёса подменили.
Сидевший под полом Галим вспомнил, как после ночёвки у одного муллы, колёса начали как-то странно петлять, будто пьяные. «Проклятый, – подумал он, – так вот кто украл колёса!»
– Пусть заплатят мне за убытки, хазрат, – говорил между тем бабай.
Хазрат снова напустился на Сафу, который не произнёс ни звука, стоял, словно воды в рот набрал.
– Завтра после намаза разыщите всех троих и приведите ко мне! – приказал хазрат и вышел.
Узнав об этом, Халим разыскал утром земляка и сбежал в свой аул. Галим же с Сафой сходили к старику и договорились возместить ему убытки шубой. Хазрат распорядился дать каждому по тридцать плетей. На том всё и закончилось. Успокоившись, Галим с Сафой продолжали веселить шакирдов своими историями, связанными с поездкой.
Халим же избежал наказания. Недолго пробыв дома, он с первой же оказией отбыл в Казань.
29
Известное казанское медресе встретило Халима весьма прохладно. Шакирды обходили его стороной, словно он был пустое место. Даже именем никто не поинтересовался. Не нашлось никого, кому хотелось бы узнать, откуда он прибыл и для чего. Халиму было обидно, самолюбие страдало от подобного безразличия. Он чувствовал себя одиноким гусёнком, отбившимся от стаи. Познакомившись с неказистым, маленького роста шакирдом, прибывшим, как и он, со стороны, он предложил ему стать своим чайдашем, иначе даже чай пить было не с кем. Медресе, казалось, отторгало новичка, не желало впускать в себя. Чтобы заслужить честь стать полноправным его гражданином, Халим утроил, учетверил своё рвение, старался, как умел.