30
Летом того года, когда Халим уехал в Казань, умер его отец. Братья, а ещё настойчивей их жёны, заговорили о выходе из семьи, о своём желании жить самостоятельно. Начался делёж имущества. Зятья также стали требовать своей доли наследства. Сёстры, заливаясь слезами, принялись выпрашивать то пёструю корову, то коня со звёздочкой во лбу, то большой улей. Так близкие родственники, ещё вчера жившие в мире и согласии, теперь каждый день затевали ссоры из-за отцовского добра. Дом просто потонул в криках и скандалах. Всё это обернулось настоящей пыткой для старой матери, и она слегла.
Халим вернулся в аул в надежде немного отдохнуть и развеяться от занятий, но вместо этого оказался свидетелем скандалов, которые были ему просто отвратительны. Видеть, как любимые братья, которых он до сих пор считал замечательными людьми, готовы порешить друг друга из-за каждого пустяка, вроде сбруи, будь она даже из кожи, было больно и стыдно. Его сёстры, самые добрые на свете, как он думал, грызлись со снохами из-за козлят, бесстыдно осыпали их скверными словами. Халим, привыкший во всём видеть логику, наученный не только вникать в суть событий, но и как-то смягчать в споре острые углы, избегать прямых столкновений с грубой действительностью, оказался совершенно растерян перед столь обнажённой правдой жизни. Он был удручён, что не умеет применить свои высокие познания для того, чтобы унять затянувшиеся споры из-за столь ничтожных поводов, как сбруя, козлята, оглобли или копна соломы. Сам он держался в стороне, но однажды, увидев, как братья сцепились в очередной раз из-за колёс, понося один другого срамными словами, не сдержался и сказал:
– Ну, как же тебе, абзы, не совестно произносить такие слова, ведь его мать – и твоя тоже!
Оба брата, словно только того и ждали, чтобы он заговорил, накинулись на Халима и перенесли на него всю свою злость. Оказалось, что он и дармоед, и бездельник, и притворщик – только делает вид, что учится, а на самом деле сидит у них на шее. Ему, видите ли, мало городского медресе, говорили они, ему Казань подавай – сбежал, наплевав даже на благословение хазрата. Словом, выложили всё, что о нём думали. Каждое злое слово братьев казалось Халиму пощёчиной. Он раскаивался, что ввязался в ссору, и собирался отойти в сторонку, но тут из дома выскочила жена старшего брата и завизжала:
– Муллажан, да ведь он из дома собирается вас выгнать, всё себе забрать! Он человек учёный, так что пусть сам и пробивается, как знает!
– А ты молчи, не твоё дело! – прикрикнул брат на жену, но слова её сделали своё дело.
Оба брата снова принялись за Халима:
– Молод ещё, так тебя, чтобы нас учить! Ещё молоко на губах не просохло! Выходит, ты в отчем доме остаться собираешься?!.
Халим понял, куда клонят братья: хотят добро, скотину забрать себе, а его оставить с матерью в пустом старом доме. Это не на шутку напугало его. Что он будет делать с домом, как сможет прокормить состарившуюся мать? И потом, без медресе он просто не мыслил своей жизни. Сердце его наполнилось тоской. Не зная, как с ней справиться, он совершил омовение и пошёл на могилу отца.
Халим смотрел на свежий холм, черневший среди яркой кладбищенской зелени. Лёгкий ветерок, напоённый запахами цветов, казалось, трогал обнажённую рану его души, и оттого она болела ещё сильнее. На глаза невольно наворачивались слёзы. Он думал о медресе, где учился с таким усердием, чтобы сбылась заветная мечта стать муллой… И тут же перед ним возникли перекошенные злобой лица братьев и снох. Они будто сговорились и своими грязными обвинениями хотят разбить, развеять по ветру его мечту. Он увидел печальное лицо отца. Хотя губы Халима шептали молитву, тяжкие думы не оставляли его. От всех этих видений, грустных и некрасивых, у него вдруг защипало в глазах, и две крупные слезы поползли по щекам. Они проложили бороздки для других слезинок, которые вдруг хлынули из глаз и покатились, обгоняя друг друга. Сердце учащённо стучало, плечи содрогались от плача, горькие слёзы не унимались. Он долго сидел так над могилой, окружённой травой с пёстрыми цветами. Он плакал оттого, что братья оказались грубыми, а сёстры жадными и мелочными; оттого, что мать была так стара и немощна, оттого, что мечты оказались хрупкими и готовы покинуть его – всё это оплакивал Халим, не жалея слёз, словно собирался слезами смыть с души всю грязь и вернуть ей былую безмятежность. Он забыл обо всём – и когда пришёл сюда, и когда собирался уйти. Из оцепенения его вывело чьё-то бормотание. Подняв глаза, он увидел брата, который, не слезая с коня, читал молитву. Взгляды их встретились. Халим не мог разглядеть заплаканными опухшими глазами, что выражало лицо брата, зато брат при виде несчастного, подурневшего от плача Халима понял, что творится у того на душе. Безутешная печаль, горькие жалобы, приведшие братишку к могиле отца, наполнили сердце брата раскаянием. Какая-то непостижимая сила внушала ему страх перед проклятием отца. Страх этот был так велик, что потряс его душу, наполнил ужасом. Он не заметил, как лошадь доставила его на ток, и пришёл в себя, лишь когда она начала хрупать зерно. Муллажан спешился и, прислонившись к стогу соломы, снова задумался. Страх проклятия привёл его к решению оставить всё, как было, не разорять отцовский дом и хозяйство. Мать не должна проливать слёзы, а Халиму следует продолжить учёбу. Но тут он вспомнил, что средний брат думает только о собственной выгоде, а жена его доит лишь свою корову, кормит лишь своих коз и овец. Пусть хозяйство идёт прахом – ей всё равно! Злость на них вспыхнула в его душе с новой силой.