Среди бесконечной вереницы голодных дней подобные светлые события быстро забывались.
Но вот настала осень. Начали съезжаться шакирды. Жизнь вернулась в прежнее русло.
На пятый год приезда в Казань Халима забрали в солдаты. Но три года голодания и усиленных занятий сделали его похожим на сушёную воблу. Разумеется, его отпустили, ведь для службы он был слишком тощ.
Прошёл ещё год. Халим закончил медресе и сделался пишкадамом. Времена, которые должны были избавить его от беспросветного голодания, придвинулись ближе. Будущее заулыбалось, предвещая приятную сытую жизнь.
32
С тех самых пор, когда Халим предал медресе родного аула огню, а позже сбежал из городского медресе в Казань, он лелеял в душе мечту, которая (наконец-то!) становилась реальностью. Итак, теперь он пишкадам. Не подумайте, что он стал (как это теперь принято) шакирдом-хальфой. Нет, всё было совсем не так. Халим стал пишкадамом в старом значении этого слова. Я объясню, что имею в виду. Он стал чем-то вроде китайского мандарина, который выдержал специальный экзамен, скопил опыт и знания, достаточные для управления государством; или иранского мужтахида, который волен по собственному разумению и прихоти решать дела, имеющие отношение к религии и жизни. Новое звание давало Халиму право занимать в пределах татарского мира самое высокое положение, позволяло также решать все проблемы, касающиеся татар, вопросы религии и жизни, давало право вести за собой народ туда, куда он сочтёт нужным. Звание пишкадама ставило его над теми, кто родился лишь для того, чтобы есть, пить и умереть. Оно ставило его в один ряд с людьми знатными, аристократией, давало высокое звание «голяма», что означает «учитель». Для всех прочих людей он теперь не просто двадцатипятилетний татарский парень, а один из наставников, руководителей всех их дел, и никому не обязан подчиняться. Напротив, отныне все станут слушаться его. Он вошёл в число людей, кто в одежде, поведении должны являть собой образец, а главное, – шагать впереди всех в делах общественных и указывать народу путь. Кроме того, как исламский учёный, он обязан стоять на страже религии. Его первейшим делом теперь будет творить на виду у толпы одни благие дела, беречь нравственность – следить за тем, чтобы народ не нарушал священных законов шариата. И не один Халим прочувствовал эту перемену в своём положении, позволившую ему из самых низов попасть в великие. Прочувствовали это все. Старшие в медресе считали его теперь равным себе, а младшие звали «Халим-абзы», и во время омовений подносили ему кумган, подавали полотенце. Когда он входил в мечеть, верующие уступали дорогу. И хазрат во время торжественных собраний при всех почтительно называл его «мулла Халим» и сажал рядом с собой.
Из-за такого отношения окружающих Халим и сам стал смотреть на себя другими глазами. По сравнению с прежним Халимом, который, умирая с голоду, воровал картошку, читал за жалкие подачки Коран и таскал на кладбище носилки с покойниками, он и в самом деле ощущал себя совершенно другим человеком. Халим верил, что у него довольно знаний и ума, чтобы вести за собой тёмный народ, всю эту чернь необразованную, и не сомневался в своих способностях справиться со всеми этими религиозными и мирскими делами. Да и как не верить, если он изучил все книги, над которыми годами ломали головы учёные хазраты и мударрисы? Он прошёл все науки, которые положено знать исламским мудрецам. Арабский он затвердил со всей его морфологией и фонетическими тонкостями, с множеством законов синтаксиса. В логике чувствовал себя, как рыба в воде, овладел не только её вступительной частью, но и основными знаниями. Ему теперь известно, что человек – это животное говорящее, ишак же – животное кричащее. Из книги «Гакаид» (вера) он почерпнул множество сведений о судьбе и о муках загробной жизни. В «Хикмете» (философии) обнаружил множество доказательств того, что бытие имеет свой конец, что конечна сама жизнь на Земле. С помощью «Фараиза» (свода правил по распределению наследства), который оглашается только во время священного рамазана, он изучил все четыре действия счёта. Знал, как производить омовение перед намазом. Ему было известно, в каких случаях омовение считается осквернённым, в чём состоит разница между осквернением, называемым «хафыфа», и осквернением «галыза», а также всё о месячных и родах, а также о том, как следует давать показания – всё, всё до мелочей было известно ему. Мало того, он познакомился с трудом, касающимся правосудия и законов шариата: сколько вор должен украсть, чтобы быть приговорённым к отсечению руки, сколько свидетелей должны подтвердить это; в каких случаях при купле-продаже положено сказать «алдым-бирдем», – словом, знал всё. А главное, долгая и нелёгкая учёба за десять лет, проведённых в медресе, дали ему нечто в тысячи и в миллион раз больше, чем все эти мелкие знания. Он добился самого важного – мог взять в руки любую книгу, и смысл её был доступен ему!