Не дремали и женщины. Жена хазрата абыстай собирала у себя подруг и, угощая их, умоляла уговорить мужей, чтобы те не отворачивались от человека, который много лет прослужил у них имамом.
Когда Халим понял, чем занимается Фахрулла-хазрат, ему расхотелось оставаться в ауле. Лучше уж вернуться в медресе, думал он, и там дождаться своей удачи. Однако родственники были другого мнения. Мать, испугавшись, что её мечте быть уважаемой гостьей в домах сельчан может прийти конец, не позволила Халиму уехать. Братья уверяли:
– Мы со всем справимся сами, тебе не придётся ходить по судам.
Желанию Халима уехать из аула удивлялись даже приятели Фахруллы-хазрата, те самые, что частенько сиживали у его самовара. «Как же можно, – говорили они, – упускать лакомый кусок, который сам просится в рот?!» Эти же люди приходили и к Халиму, уверяли, что весь аул стоит за него горой, пугали даже, что народ осудит его, если Халим вздумает уехать, сочтёт такое поведение гордыней, нежеланием покориться воле Аллаха. Старикам и старухам теперь каждый день стали сниться вещие сны: то они видели, будто бы в мечети появился ещё один михраб (ниша, в которой должен будет молиться молодой мулла); то им являлся отец Халима, который улыбался, гордый за сына. Халим верил в сны и в конце концов сдался.
Началась подготовка к сбору подписей. Однако обе стороны, казалось, больше были озабочены приготовлением балишей и пирогов, нежели делом. Варили плов, ставили медовуху. Уважаемые люди аула стали частенько наведываться то к Фахрулле-хазрату, то в дом Халима и, угощаясь балишами, пивом и медовухой, засиживались порой до утра – вели себя так, будто для них настал праздник. Хитрецы, понимая, что подобный случай вряд ли повторится в их жизни ещё, старались растянуть удовольствие как можно дольше. В обоих домах они твердили одно и то же:
– Дело серьёзное, здесь торопиться никак нельзя, ведь недаром говорится: поспешишь – людей насмешишь.
Иные ещё и по-другому пользовались случаем: брали у братьев ржаной муки – кто пуд, кто полпуда, кто фунт, – выпрашивали «в подарок» чай. Кое-кому удалось даже поживиться шкуркой ягнёнка, кому-то – тушей баранины. Словом, народ пил, ел, веселился за счёт мулл всем аулом.
Гуляние затянулось на целую неделю. В конце концов Халиму, который, стиснув зубы, терпел бесстыдство сельчан, всё это надоело. В пятницу он заявил:
– Хотите собрать подписи – собирайте, а если нет, тогда я уеду!
Делать нечего, праздник пришлось свернуть. В четверг несколько человек во главе со старшим братом Халима отвезли заседателю ведро мёда. Чиновник, получивший накануне от Фахруллы-хазрата тушку овцы и клявшийся приложить все усилия, чтобы дело решить в его пользу, теперь слово в слово повторил всё это брату Халима и дал тот же совет: для пользы дела следует также заручиться поддержкой писаря. Погрузив на телегу несколько шкурок ягнят, отправились к писарю. Тот дал своё согласие, обещал приехать в пятницу, сразу же после пятничного намаза.
Настала пятница. Перед проповедью один из сельчан в угоду новому мулле попросил, как было условлено, у хазрата разрешения провозгласить Халима имамом. Хазрат открыл было рот, собираясь сказать: «Дело ваше, смотрите сами», – но не успел – с противоположной стороны мечети несколько голосов дружно запротестовали: