У абыстай дни проходили так же, как и у хазрата. ей не нужно было ходить в мечеть, зато она могла больше времени отдавать дому, принимать женщин, которые шли к жене муллы затем, чтобы исцелила заговором или нашёптываниями, дала совет, приняла подаяние по обету. Она сажала их за самовар, который у неё не затухал целыми днями, поила чаем и пила сама. Разумеется, остазбике часто приглашали на обеды. По дороге домой она заходила к старой болезненной Сарбиджихан, чтобы узнать, как она себя чувствует, навещала сноху Минлевали, которая трудно разрешилась младенцем, заносила немного чая и сахару бедной бабушке Сабире, потерявшей в этом году единственного сына-кормильца. Зимой она собирала у себя девочек и обучала грамоте, в праздничные дни пересказывала женщинам содержание книг, в которых говорилось о муках, какие уготованы жёнам, не почитающим своих мужей. На остазбике лежала также забота о том, чтобы в доме не переводились мука, чай и сахар, она же думала о приданом для дочерей, заказывала для них льняные полотенца, скатерти, отдавала отбеливать холсты. Усадив дочерей за пяльца, заставляла вышивать молитвенные коврики для будущих свёкров и свекровей, портянки для будущих мужей.
Так ровно, невозмутимо текла их жизнь, наполненная разнообразными делами и заботами, оба были вполне довольны и счастливы. Правда, они не были богаты. Деньги частенько кончались, случалось, что в доме переводились чай и сахар. Но они никогда не голодали, не знали ни в чём нужды. Дверь местной лавки для них никогда не бывала закрыта. Вам могло показаться, что Габдерахим-хазрат только и делал, что ходил на намаз, а жена его беспрестанно возилась с мужицкими жёнами. Это не так. К ним частенько заглядывали и оставались ночевать муллы соседних аулов, порой наезжали сёстры абыстай с кучей ребятишек и гостили по четыре-пять дней. Случалось и так, что у ворот останавливалось сразу несколько повозок. Это муллы, возвращаясь из города с метриками, останавливались у них на ночь. Иногда на день-на два заглядывали странники, неизвестно откуда и куда державшие путь. Короче, народ у них не переводился, дверь всякому была открыта. Гости, довольные вкусной едой, приготовленной Гайникамал-абыстай, посмеивались над чудачеством Габдерахима-хазрата, который, кроме намаза, ни о чём другом думать не мог, и обычно встречал людей такими словами:
– Ты, мулла Фахри, похоже, ещё не творил намаз. А ну-ка, подайте гостю кумган! Вот, омойся, – говорил он и тащил человека в мечеть, не замечая, что гость умирает от жажды, если дело было летом, или окоченел от зимней стужи и мечтает погреться в доме. И всё же гости появлялись часто – и летом, и зимой. Он беседовал с ними о пользе знаний, о том, что наступил Мухаррам – первый месяц мусульманского летоисчисления, выяснял, как они собираются отметить в своём ауле седьмой месяц – Ражаб, ну и, разумеется, ел и пил чай вместе с гостями. Всех без разбору он принимал приветливо и радовался, когда гости покидали его дом довольными, в хорошем расположении духа.
Для Гайникамал-абыстай приезжие вначале также были просто гостями, но по мере взросления дочерей отношение её к некоторым из них стало меняться. Она, хотя и недолюбливала муллу Салиха, который частенько заваливался к ним в гости, и кормила его порой остатками от обеда, теперь стала угощать лучше, сообразив, что тот много ездит, много разговаривает с людьми и может помочь ей пристроить дочерей. А если заезжали муллы, у которых подрастали сыновья, она была к ним особо внимательна и старалась не ударить лицом в грязь. Для них и курицу зафаршировать успевала, и плов к ужину сготовить, утром к чаю подавала и перемячи, и блины из белой муки, а мёд выставляла самый лучший.
Однако Габдерахим-хазрат по-прежнему ко всем гостям относился одинаково, не делал между ними никакого различия. Он не понимал, как за хорошее угощение можно ждать от человека какой-то услуги. Хазрат, разумеется, видел, что дочери взрослеют, но это его почему-то мало тревожило. Казалось, обучив их арабскому языку, насколько сам владеет им, умению вести нравоучительные беседы, прочитав с ними «Хамдебихад», «Икхикаят», «Морадельгарифин», можно считать, что свой отцовский долг он выполнит сполна. А потому и болтливого Салиха-муллу, и молчуна Муртазу-муллу, из которого приходилось тянуть каждое слово, словно во рту он прятал золотой перстень и боялся выронить, он одинаково «потчевал» омовениями и намазами.