В это время ворота открылись, и въехала мать Зухры. Халим пошёл к ней и сказал:
– Абыстай, она умирает! – и заплакал.
– Нет, нет, всё будет хорошо, поправится, – отвечала тёща, но он уже не слышал её.
Убедив себя, что Зухра умрёт, он не поверил своим ушам, когда при выходе в полдень из мечети ему сказали:
– У вас дочка!
Войдя в дом, пропахший каким-то кислым запахом, и услышав плач младенца: «уа-уа!», он всё ещё не мог поверить, что Зухра жива. Воздев руки, он молился, и только тут до него дошло, что у него родился ребёнок. Он не нашёл других слов, кроме: «Мой ребёнок, моя дочка». К младенцу, причинившему своим рождением столько горя и страданий, он не испытывал ничего.
Слабый голос Зухры:
– Бедняжка, он умирает, небось, с голоду, хоть бы кто-нибудь догадался накормить моего мужа! Поставьте же самовар, напоите его чаем, – заставил его очнуться.
Халим вдруг поверил не только в то, что Зухра жива. Он понял, что по-прежнему любим, что Зухра не изменилась, осталась всё той же Зухрой!
Он пошёл к жене и, не обращая внимания на протесты старух, с молитвой на устах склонился над ней. Зухра лежала, вытянувшись на саке, и улыбалась ему. Это была улыбка прежней, здоровой Зухры. Отчаяние Халима мгновенно улетучилось.
– Как ты, Зухра, как чувствуешь себя? – спросил он.
– Теперь слава Аллаху, – ответила она. – Ты поел?
– Нет, нет, мулла, – вмешались старухи, – разговаривать ей нельзя. Ступай, мулла, ступай, повидал и ладно, – они его почти силом выставили из комнаты.
Халим наконец успокоился. Он пошёл пить чай с тёщей и даже расспросил её о здоровье хазрата.
К Зухре понемногу стали возвращаться силы. На седьмой день, когда ребёнка нарекали именем, она встала. Тяжёлую работу пока не делала, но по дому ходила, как прежде.
Праздник наречения прошёл благополучно.
1910, Финляндия