Окна большого помещения были загромождены всевозможными приспособлениями, защищающими от холода. Столбы между окнами, грязные стены, неровные полы с буграми и ямами – всё скорее походило на скотный двор, нежели на обиталище людей, но занавески и люди, сидевшие тут и там возле окон, чем-то напоминали медресе. Влажный, спёртый воздух, вещи, пропахшие духом нищеты и безысходности, только люди, которые лежали, ели, копошились, несколько оживляли картину. Всё, что Габдулла увидел здесь, было теперь уже не ново для него, хотя и трудно было представить себе, чтобы в одном месте скопилось такое множество убогих. После вчерашнего похода с Мансуром ничем удивить его было невозможно. Он не стал тратить время на разглядывание этого рассадника нищеты, а подошёл к старику, который починял сапоги, и заговорил с ним.
Старик, выслушав его, сказал:
– Были здесь девушки, да ушли только что.
Габдулла заметил, что встретил их, но той, которая ему нужна, среди них не видел. Он счёл нужным объяснить:
– Девушка доводится мне родственницей. Когда я уезжал в Сибирь, она оставалась совсем маленькой. А теперь я, слава Аллаху, вернулся из Сибири богатым, хотел бы найти её, чтобы забрать к себе.
К ним подошла старуха в рванье. Габдулла и ей повторил свою историю.
Нищенка спросила:
– А звать-то её как?
Вопрос застал Габдуллу врасплох.
– Не знаю, – сказал он, – забыл имя, не то Фатыма, не то Зайнаб.
Такой ответ показался старухе подозрительным. Она стала перечислять живущих здесь девушек и рассказала историю о том, что недавно в казарме у них умерли старик со старухой, единственная их дочка осталась совсем одна, без гроша в кармане. Пошла она за закятом, а над ней надругался сын богатых людей. Несколько дней проливала она слёзы, а потом вдруг пропала. Слушая эту историю, Габдулла почувствовал, как сердце его сжалось. Он сразу понял: это она.
– А народ что говорит, куда делась эта девушка?
– Да по-всякому говорят: одни – будто бы в Кабан бросилась; другие – перебралась туда, где люди не знают про её беду; третьи – будто бы в публичный дом ушла. Всё может быть. Только уж больно хороша была голубушка, и грамоту знала и стыдлива была. В ночь, как приключилось с ней такое, никак не хотела домой, стояла на морозе и плакала. Насилу уговорили.
– Когда это случилось? – спросил Габдулла и, получив ответ, уже не сомневался, что речь идёт о той самой девушке, которая наградила его незабываемым, полным горечи поцелуем.
– А как её зовут?
– Сагадат, – сказала старуха.
Габдулла повторял про себя имя девушки, думая о том, сколько горя причинил ей. Ему стало казаться, что девушка не смогла пережить позор и утонула в проруби. Он будто видел её, вмёрзшую в лёд, – её чёрные ресницы, румяные щёки, взгляд мёртвых глаз с застывшим в них проклятием себе.
Габдулла почувствовал озноб, сейчас он сам себе был врагом. В душе всё же теплилась слабая надежда: а вдруг Сагадат жива. Если жива, то где она? Неужели, отчаявшись, разозлившись на весь мир, ушла в бордель? И вот уж тело, которое обнимал Габдулла, губы, которые целовал, теперь продаются в каком-то вонючем непотребном доме. Мысль эта была так ужасна, что душевные страдания Габдуллы ещё больше усилились. Он пытался рассмотреть третью возможность. Могло ведь ничего и не случиться, просто девушка живёт теперь в другом месте. Но душа почему-то не принимала такой версии.
С одной стороны, Габдуллу радовало, что наконец-то он напал на след девушки, но, с другой стороны, было невыносимо тяжело узнавать подробности жизни Сагадат.
В казарму внезапно влетел молодой человек с узелком в руке. Он протянул узелок старухе и, говоря:
– Быстро спрячь! – исчез в дверях.