Старуха, развязав узелок, стала ссыпать содержимое в печь и в щели в полу. Габдулла с удивлением следил за ней. Старик, видя, что Габдулла не понимает, что происходит, проворчал:
– Воры. Не хватало ещё тут полиции. Надоели. Позавчера только был тут унтер, паспорта проверял. Насилу уладили с ним дело.
Не успел он договорить, как по лестнице загремели шаги. Все, кто был в казарме, уставились на дверь, кое-кто, вскочив, принялся торопливо прятать какие-то вещи.
Дверь открылась, вошли околоточный полицейский и городовой унтер. При виде их казарма оцепенела от страха.
– Сюда заходил такой-то парень? – важно спросил полицейский.
– Никто не заходил, – ответила старуха.
Вслед за ней ещё несколько человек подошли к околоточному и с поклоном подтвердили:
– Нет, нет, ваша благарудия, не было!
Околоточный смотрел очень сердито.
Унтер-татарин крикнул:
– Не ври! Я сам видел.
Глаза старухи недобро сверкнули:
– А если видел, ищи! – огрызнулась она.
– И поищу! Мне хорошо известно, кто ты такая, – прокричал унтер.
– Ну кто, кто? Может скажешь, билета нет у меня?!
Околоточный приказал обыскать. Из двери никого не выпускали, обыскивали тех, на кого указывал унтер-татарин. Разбудив спящего человека, потребовали паспорт. Тот сел и, скребя пятернёй в голове, зачастил:
– Паспорт, паспорт, паспорт…
Околоточный сердито спросил:
– Паспорт есть у тебя?
– Есть, как не быть, вот здесь, – отвечал тот.
После долгих поисков сказал:
– Нет, оказывается, у хозяина остался.
– Кто твой хозяин?
Вместо ответа человек врал что-то, изворачивался. Околоточный велел ему одеваться и пошёл дальше. Паспорта не оказалось и у старой женщины. Та принялась плакать, упрашивать унтера, но на её слёзы никто не обращал внимания. Ей тоже велено было одеваться. Дошла очередь до старухи, с которой разговаривал Габдулла. У неё также не оказалось паспорта. Решили забрать и её. Старуха заплакала. Габдулла был возмущён, видя, как нищим, никому не приносящим вреда, не давали спокойно доживать свой век. Он подошёл к околоточному и сказал:
– Я знаю эту женщину, оставьте её.
Увидев среди нищих прилично одетого человека, околоточный опешил. «Не иначе вор какой-нибудь, прибывший со стороны!», – подумал он и потребовал:
– Ваш паспорт?
– У меня паспорта нет, – ответил Габдулла.
Не поинтересовавшись, с кем имеет дело, околоточный велел городовому отвести Габдуллу к задержанным. Габдулла разозлился.
– А вы знаете, кто я? – спросил он.
– Не знаю и знать не желаю! – отрезал околоточный.
Тут унтер что-то шепнул околоточному на ухо. Тот, словно собака, признавшая хозяина, заулыбавшись, посмотрел на Габдуллу:
– Так Вы Габдулла Амирханович? А я и не признал. Я новый здесь человек, раньше служил в третьей части. Если Вы знаете эту женщину, пусть останется.
– Эту тоже оставьте, – сказал Габдулла.
Околоточный на всё был согласен. Женщины перестали плакать. Все, кто был в казарме, повторяли друг другу: «Габдулла-бай, Габдулла-бай».
Поняв, что делать ему здесь больше нечего, Габдулла покинул казарму.
9
Габдулла нередко с утра уходил из дома и возвращался ночью, или, наоборот, уходил поздно и возвращался утром, и потому долгое его отсутствие никого не удивляло. Мать беспокоило другое: она видела сына задумчивым, озабоченным чем-то, кроме того, он часто уходил куда-то с Мансуром. «Как бы этот Мансур не загулял на денежки сына!» – беспокоилась она. С некоторых пор он не занимается с Габдуллой, тихо переговаривается с ним о чём-то или же уводит куда-то. Всё это усиливало её подозрения. Бике решила не выпускать Мансура из-под своего наблюдения, вникала во всё, что он говорил, следила за его поведением. Она стала с нетерпением ждать его появлений. Вот пришло время занятий, а Мансур не появлялся, и Габдулла, вместо того, чтобы, как раньше, ждать его, оделся и собрался куда-то. Мать сказала:
– Этот твой учитель по русскому придёт, а тебя дома не окажется. Надо было хотя бы договориться, чтобы не платить за пропущенные дни.
Габдулла посмотрел на мать, будто не понимая, о чём она говорит. Та продолжала:
– Вот уж сколько дней его нет, а если и приходит, так не занимается. Фахрениса-кодагый говорила мне, что не платит за пропущенные занятия. Тебе бы следовало поступать так же.
Голова Габдуллы была занята совсем другим. Мелочность матери, её готовность удавиться из-за каких-нибудь двух-трёх рублей была известна ему. Он лишь отметил про себя, что мать, пожалевшая для учителя несколько рублей, ни словом не упрекала его, когда он с лёгкостью разбрасывался сотнями рублей по пустякам. Она и подобные ей люди, да и сам он, прожигают большие деньги, а когда приходит время рассчитаться с прислугой, готовы поднять шум из-за жалких тридцати-сорока копеек. Теперь Габдулла удивлялся, как мог он вычесть из заработка кучера за дни болезни. Понимая, что говорить с матерью бесполезно, Габдулла кивнул ей, будто соглашаясь, и вышел, чтобы поскорее прекратить этот разговор. Он направился к Мансуру на квартиру.