У Мансура за самоваром сидели незнакомые ему люди, и от этого настроение Габдуллы упало. Он бежал сюда, чтобы поделиться с другом, что удалось разузнать, а тут посторонние, говорить при них нельзя. Он поздоровался со всеми и тихо присел в уголке.
«Ведь знал, что приду, – ругал он про себя Мансура, – так зачем было собирать этих людей?» Его обижало невнимание друга, но обвинял он в этом самого себя: «Не надо забывать о своём достоинстве и позволять унижать себя». Он осуждал Мансура за то, что тот дружит с какими-то шакирдами, которые обитают в грязных углах. Это казалось ему глупостью. Водиться с подобными типами, считал он, значит не уважать себя. Хотелось встать и уйти, но что-то удерживало его от такого шага. Мансур вывел его из задумчивости. В присутствии своих знакомых он вдруг стал рассказывать об их деле. Это рассердило Габдуллу, глаза его, полные негодования, заблестели. Мансур улыбнулся:
– Это же друзья мои, у меня нет от них секретов. Им известно всё, что знаю я.
Один из гостей добавил:
– Всё равно не сегодня, так завтра об этом узнают все. У нас в Казани подобные новости остаются тайной не более трёх дней.
С этим трудно было не согласиться. Габдулла успокоился, поняв, что напрасно обижается на Мансура. В самом деле, как только Сагадат найдётся, его история станет известна всему городу. Что из того, если эти люди узнают на день раньше? Подавив обиду, он стал рассказывать Мансуру и его друзьям, что удалось разузнать в старой казарме. Те радовались, слушая его, поздравляли с удачей. Один из гостей с уверенностью заявил:
– Всё ясно. В публичном доме она.
Отравленной стрелой вонзились эти слова в сердце Габдуллы. «Она в публичном доме!», – повторил он про себя, хорошо зная, какое это гиблое место, как быстро меняются попавшие туда девушки.
Ему казалось, он видит пьяную Сагадат, торгующую в публичном доме своей красотой и чистотой. Эта потерявшая стыд Сагадат стояла перед ним словно живой укор. И он не испытывал к ней ничего, кроме враждебности. Габдулла подумал: «А стоит ли вообще искать её?» И словно в ответ на сомнение, перед его мысленным взором возникла прежняя Сагадат, та, которая поцеловала его. Указывая на бесстыжую Сагадат, она будто спрашивала: «А кто виноват, что я стала такой?»
Габдулла снова почувствовал, как велика его вина перед девушкой. И он ответил воображаемой Сагадат: «Я виноват, я один!». Чтобы избавиться от навязчивых мыслей, он стал прощаться.
– Куда же ты? – запротестовал Мансур.
– В публичный дом, – сказал Габдулла.
Мансур решил пойти вместе с ним.
Было ещё рано, когда Габдулла с Мансуром пришли на улицу, где находились публичные дома. Двери всех заведений были заперты. Казалось, по улице разлита ленивая, сонная нега. Глубокая тишина напоминала лагерь солдат, мёртвым сном спящих после боя. Кроме городового на углу да нескольких «барабусов», ожидавших седоков у крыльца публичного дома, вокруг не было ни души. Дома, из окон которых вечерами рвались наружу веселье и шум, звуки гармони, скрипки, голоса пьяных женщин, теперь были объяты сном. Отдыхали, приходили в себя после вчерашних попоек и гулянок жрицы любви, чтобы вечером снова пить и орать песни под скрипку и гармонь хриплыми пропитыми голосами. Даже разноцветные фонари – красные, зелёные, жёлтые – казалось, устали светить всю ночь и теперь грустно поникли, собираясь с силами для следующего вечера.
Спят сторожа, которые в жизни публичных домов играют большую роль. Это они, стоя возле дверей, сортируют гостей в зависимости от того, как они одеты, сколько денег потратили за вечер. Они же потом выволакивают кого-то на улицу, и, избив в кровь, сдают полиции; кого-то с выпотрошенными карманами отправляют домой. Утомившись от трудов, они отсыпаются теперь на кухне, на печи – им ещё понадобятся силы для дальнейших подвигов. И экономки публичных домов, устав от беспрестанной торговли пивом, от улаживания отношений между пьяными гостями и пьяными девицами, спят, набираясь сил.
Только прислуга публичных домов с утра на ногах, работает, когда все отдыхают. Она подаёт «праведным» мусульманам из гостей воду для омовений, выносит за ними кумганы, тазы, моет загаженный за вечер пол в зале, ставит самовары ко времени пробуждения девиц. Служанки и сами были когда-то такими же «девицами» и, как все девицы, пьянствовали ночи напролёт, проводили время с гостями, а потом спали допоздна. Мусульманских гостей, которые не жалели чаевых, провожали словами: «Приходи ещё, джаным!», а со скупыми, за жалкие копейки беспокоившими их всю ночь, прощались, лёжа в постели, коротко бросая напоследок: «Хуш!»