Было время в жизни служанки, когда она работала экономкой и была ничуть не хуже нынешней. С гостями обходилась, как они того заслуживали: «лучших» – тех, кто щедро раскошеливался, покупал много пива, – принимала соответственно и девушек давала лучших… А теперь она потеряла всякое влияние, стала обыкновенной служанкой. Теперь её забота не гости, а самовар да кумганы. Вот если абыстай надо побить кого-нибудь из девушек, её звали наверх, и тут она показывала, на что способна. И чем больше таяло её влияние, тем меньше становилось у неё клиентов. Раньше, когда она ходила в «девушках», были у неё приказчик, шакирд, потом появился деревенский бай, потом гармонист из их же публичного дома. Без клиентов она не оставалась никогда. Экономкой она стала уже в годах. Хотя жизнь в «девушках» очень сильно сказалась на её внешности, на всём её теле, карман был пока крепок, а потому любовники в эту пору ещё не переводились. Став служанкой, она потеряла всякую привлекательность, и прежние любовники отвернулись от неё. Сойдясь с другими девушками, эти люди её же стали ругать и поносить. И вот уж она с ямщиками да деревенскими агаями, и то в дни, когда гостей бывает слишком много. Да ещё с солдатами. Роль служанки не была последней в её жизни. Она знала, что в конце концов её ждёт судьба нищенки, а потому старалась скопить кое-что на чёрный день. В прежние времена, когда она была «девушкой» и экономкой, собирать деньги было много легче, но тогда она не понимала, куда выведет её жизнь, и деньгами разбрасывалась с лёгкостью. Деньги в публичном доме льются рекой, но денежные люди входят в парадную дверь и поднимаются наверх, внизу не задерживаются, ей перепадают лишь крохи «на чай». Так что надежда на гостей была невелика, приходилось крутиться самой: носить письма между девушками и приказчиками, выполнять другие поручения. Обманом вырвавшись из дома, она носила папиросы, готовила для девиц воду. Всё это давало очень мало дохода, поэтому, сговорившись с абыстай о цене, она поставляла ей «свежий» товар – девушек. Вступая в переговоры с гостями, называла им адреса ушедших от них девушек (хотя это и не было принято), получая определённую мзду.
Подавая мусульманским гостям вазу для омовений, она ждала, не забудут ли они чего, кошелёк, например, а если удавалось завладеть им, прятала так, что найти не смог бы никто. Давно живя в публичном доме, она в каждом таком заведении имела знакомых девушек, экономок, а потому знала всё, что творилось в мире продажной любви: о поступлении новеньких девушек, и о том, кто из девушек сбегал.
Габдулла частенько заглядывал сюда, и ему порой приходилось иметь дело со служанками. Он хорошо знал, что это за птицы, а потому уверенно свернул к одному из публичных домов. Через служанку он рассчитывал узнать о Сагадат.
Приятели проследовали на кухню, пропахшую запахом горелого сала и супа. Услышав скрип двери, служанка, словно сторожевая собака, поспешила навстречу. Она хорошо знала Габдуллу и сразу же смекнула: неспроста он явился в столь ранний час.
– Проходите! Девушки ещё спят, но я разбужу. Ты с кем, с Фатымой сидеть будешь?…
Габдулла прервал её:
– Вот что. Мы здесь по делу, если поможешь, хорошо получишь «на чай».
Глаза служанки загорелись, перед ней уже маячили обещанные чаевые.
– Я когда-нибудь не выполняла Ваше желание? – ответила она вопросом.
Габдулла с Мансуром стали объяснять, кого они ищут. Не дослушав, служанка вскричала:
– Есть, есть такая. У нас она!
Молодые люди разволновались. С одной стороны, им следовало порадоваться, что поиски их, похоже, завершились, но с другой стороны, обоим стало неприятно оттого, что девушка оказалась в столь скверном месте. Особенно тяжело было Габдулле. Он до последней минуты надеялся, что Сагадат в публичном доме нет. А теперь вина его стала очевидна: вот ведь что он натворил!
Весь во власти переживаний, он стал подниматься за служанкой по лестнице. Мансур шёл сзади. Дверь, разделявшая верхнюю часть дома от нижней, открылась, и Габдулла с брезгливостью ощутил запах пива, блевотины, вонь комнат для свиданий. Чтобы не будить девушек, они, осторожно ступая, пошли по длинному коридору мимо открытых и закрытых дверей. Хозяйки комнат были непостоянны, поскольку по велению абыстай или экономки для «дорогих» гостей нередко приходилось освобождать лучшие комнаты, поэтому заглядывали в каждую дверь.