Крайняя комната была открыта, все уставились на женщину, спавшую на кровати. Её чёрные волосы были всклокочены, словно кто-то трепал их, под закрытыми глазами карандашом прочерчены чёрно-голубые линии. Довольно чистое одеяло, свесившись с кровати, угодило углом в горшок с подозрительного вида жидкостью, другой угол на уровне лица девушки лежал в мерзкой луже с зелёно-голубыми остатками рыбы и хлеба. И подол рубашки, задранный выше колен, был перепачкан какой-то тошнотворной жидкостью. На столе стояла опустошённая наполовину бутылка пива, другая лежала рядом. Стаканы с остатками пива на дне, казалось, ждали, когда их наполнят снова.
Всё это вызвало на лицах Мансура и Габдуллы гримасу отвращения и одновременно чувство жалости. Хотелось обозвать девушку мерзкой «свиньёй» и тут же пожалеть: «Бедняжка, как же она несчастна».
– Это Фатыма, – прошептала служанка.
Габдулла очень хорошо знал Фатыму, которая раньше была сильной, здоровой, красивой и чистоплотной молоденькой девушкой. Разница между той и этой Фатымой была столь огромна, что он не сразу поверил служанке. «Неужели она?» – говорил его удивлённый взгляд. Служанка подтвердила:
– Фатыма и есть.
Габдулла вспомнил, как проводил вечера с этой девицей, и теперь был противен сам себе. Поморщившись, он пошёл ко второй двери. Она была закрыта. Служанка открыла для Габдуллы глазок, через который они обычно подглядывали за девушками. Вначале Габдулла не мог ничего разглядеть в темноватой комнате, кроме двух тел на кровати. Потом, попривыкнув немного, увидел большую бороду, женщину рядом в рубахе в крупный горох, полосатые тиковые штаны татарина, наполовину задранный подол девицы и огромную ручищу сверху, чёрные зубы девицы, размытые от пота полосы румян и белил на лице. На стуле лежали ичиги абзыя, на столе стояли бутылки и стаканы. В спящем Габдулла признал прикидывавшегося благочестивым прихожанина из своей махалли, мясника, которого хлебом не корми, только дай поболтать о чистоте нравов. Захотелось плюнуть в рожу этому отцу семейства, который без стыда валяется здесь.
– Да это же Гайни, – проговорила служанка.
Пошли дальше. За следующей дверью слышались негромкие голоса, кто-то умывался. Прислуга, не решаясь подглядывать, позвала девушку по имени. Из комнаты донёсся ленивый голос:
– Да нет же, это я здесь.
– Зухра, гость твой уходит? – спросила служанка.
– Сейчас уйдёт. Принеси воды.
– Что, купаться никак собирается? – поинтересовалась служанка.
Из комнаты после тихих переговоров послышалось:
– Нет, здесь умоется.
Служанка оставила Габдуллу с Мансуром и пошла за водой. Молодые люди подошли к следующей полуоткрытой двери.
При свете окна с наполовину отдёрнутой шторой они увидели лежащую на кровати женщину с растрёпанной головой, распахнутой ночной сорочкой, из ворота которой виднелись груди, а над ними возвышался большой живот. Одеяло было сдвинуто, под глазом – большой синяк. На полу свернулась клубком другая женщина – растрёпанные волосы, открытые плечи, отброшенные в сторону красные штаны. Рядом вытянулся парень. На столе лежала скрипка, стояли стаканы, бутылки. Приглядевшись внимательней, Габдулла различил на лице женщины рябинки и, поняв, что это не Сагадат, отступил. В это время женщина закашлялась и, проснувшись от собственного кашля, села. На её маленьком лице, в глубоко посаженных глазах обозначилось страдание.
Она кашляла долго, удушливо, и лицо её стало приобретать изжелта-зелёный оттенок. Кашель становился всё настойчивей и мучительней, словно женщина хотела исторгнуть из себя нечто, но никак не могла. Кашель разбудил лежавшую на кровати, и она повернулась к стене. Парень же, не на шутку рассерженный, грязно выругался, хватил кашлявшую кулаком по голове, чтоб та замолчала, и повернулся на другой бок. Больная упала, некоторое время сдерживалась, но потом разразилась ещё более жестоким кашлем. Её иссохшее тело, жёлтая кожа, слёзы, стекавшие обильными потоками по щербатому лицу – всё это вызвало у Габдуллы и Мансура щемящее чувство жалости. Чахоточная больная, которая по всей видимости доживала последние дни, вызвала у Габдуллы грустную мысль о Сагадат: «Вот оно, её будущее». Мысль эта заставляла его страдать.
Служанка вернулась с водой и постучала в дверь. Из неё высунулся молодой мужчина и огляделся по сторонам. Габдулла признал в нём человека, известного своей набожностью: он совершал хадж вместо богатых людей. На днях вдова одного из баев наняла его, и он должен отбыть в святые места. Удивление Габдуллы было так велико, что на время он даже забыл про Сагадат.