– Что, не она? – спросила служанка. – Тогда я знаю, где надо искать. Это в другом месте. Слышала я, туда недавно поступила новенькая, – сказала она и в миг развеяла иллюзорные надежды Габдуллы.
Он быстро достал из кармана трёшку, протянул служанке и, кивнув Мансуру, пошёл к выходу.
Едва оказавшись за дверью, он почувствовал, как морозный ветерок пахнул в лицо свежестью, наполнил грудь, унося неприятные ощущения. Он задумался о положении девушек, об их незавидной судьбе, страшном будущем. Всё это вызывало множество вопросов:
– Почему пропадает так много женщин – кого сифилис губит, кого чахотка? – обратился он к Мансуру. – Почему они продают свои тела, свою любовь?
Мансур посмотрел на него долгим взгядом, потом ответил:
– Причин очень много. А главная причина проста – им каждый день хочется есть.
Габдуллу такое объяснение не устроило.
– Разве по-другому нельзя прокормить себя? – возразил он. – Почему не идут в служанки? Почему не делают другую работу?
Мансур усмехнулся:
– Идут в служанки. Если не все, то семьдесят процентов из них наверняка были служанками. Дело в том, что служанок совращают баи или байские сынки, а как только у девушек начинает расти живот, хозяйки выгоняют их. После тщетных поисков работы, потеряв надежду выйти замуж, они, смирившись с судьбой, идут в публичные дома. Мол, была не была! Один конец! В заведениях этих их спаивают, чтобы выбить из их памяти времена, когда они были «людьми», чтобы забыли свои мечты и надежды, и не дают выйти из этого состояния. Постепенно они сами начинают тянуться к вину, чтобы заглушить тоску. Время идёт, и вот уже все они становятся на одно лицо и с одинаковой несчастной судьбой.
Слова Мансура о баях и байских сынках задели Габдуллу за живое, напомнив, как он сам обращался с прислугой. Перед его мысленным взором одна за другой возникали пострадавшие по его вине служанки. Они, все такие разные, казалось, говорили одно и то же: «Ты погубил меня, ты! Из-за тебя попала я в публичный дом. Из-за тебя осталась без мужа. Из-за тебя стала торговать собой!»
Габдулла чувствовал себя припёртым к стене, обложенным со всех сторон. Хотелось как-то защитить себя, и он рылся в памяти, искал оправдания, чтобы окончательно не погибнуть в собственных глазах. «Я же действовал с их согласия, – говорил он себе, – а если было согласие, то есть никях, значит, и вины моей нет». Но другой голос говорил: «Собираешься шариатом прикрыть собственную мерзость?!» – «Но ведь не сделай этого я, – пытался он выгородить себя, – сделал бы кто-то другой».
Такой довод показался ему убедительным. Однако успокоил он себя ненадолго, очень быстро возникла досадливая мысль, что в сущности он пытается увернуться, оправдать свою вину. Он был зол на себя, а прежний голос говорил всё громче: «Хочешь сухим выйти из воды? Напрасно стараешься. Как ни крути, а ты – подлец. Ты за свою жизнь натворил столько зла, сгубил столько невинных душ!» Поняв, что обмануть проснувшуюся совесть не удастся, он решил покориться её суду.
Габдулла шёл к другому публичному дому, ругая себя: «Да, да, я подлец, я погубил много невинных…»
В доме царило оживление – слышались звуки гармони, громкие разговоры, по коридору сновали люди – всё говорило о том, что обитатели уже встали. Приятели были рады этому, не придётся подглядывать в щели и потайные глазки. На звуки их шагов вышел молодой человек. Глаза его радостно заблестели.
– Добро пожаловать! – воскликнул он. – Проходите! Куда желаете, в зал или в кабинет?
Видя, что Габдулла с Мансуром идут в зал, он закричал хриплым голосом:
– Девушки! Пришли гости. Фатыма, Шамси, Зухра – все в зал!
Двери разом открылись, из них высунулись девушки. Габдулла с Мансуром, оглядев их, не спеша проследовали в зал.