Было слышно, как суетились в спешке женщины, как хриплый голос подгонял их: «Одевайся, одевайся!» Голоса повторяли: «Габдулла-бай пришёл, Габдулла-бай». Это ранило Габдуллу в самое сердце, лицо его залило краской. «Я виноват, виноват!» – твердил он про себя, глядя на Мансура. Увидев во взоре Мансура мягкую улыбку, как бы говорящую: «Я прощаю тебя, понимаю, как тяжело терпеть муки совести», – он немного успокоился.
Пока они сидели в ожидании, Габдулла высказал Мансуру свои соображения, как им лучше действовать. По этому плану им не следовало говорить, с какой они здесь целью, ни слова про Сагадат, всех девушек угощать пивом, просить, чтобы пели, занять их танцами, пока все до единой не появятся в зале. Девушки появлялись одна за другой и рассаживались по стульям. Габдулла затевал с ними разговоры. Мансур же задумчиво смотрел на девушек, пытаясь по их лицам, глазам, движениям понять, что они чувствуют, о чём думают. Сидевшая неподалёку от него грубая, нескладно скроенная девица с маленькой головой явно попала сюда по собственной глупости, и муки раскаяния не беспокоят её. Чтобы убедиться в верности своей оценки, он хотел было заговорить с ней, но из опасения, что это может как-то осложнить их задачу, раздумал.
Внимание его отвлекла её соседка, белолицая, довольно высокая, стройная блондинка с большими глазами и длинными ресницами. Ему показалось, что в глубине этих глаз скрывается безбрежное море тоски. Под её наигранным безразличием угадывалось недовольство собой и затаившийся в душе страх.
Мансур испытывал не столько жалость, сколько смущение перед блондинкой. Она не догадывается, зачем они здесь, думает, что они такие же, как все, и, конечно же, настроена недружелюбно. Ему захотелось оправдать себя в её глазах, дать ей понять, что ничем не виноват перед ней, что не собирается мучить женщину, жизнь которой и без того горька. Но опять-таки мысль, что это может навредить их задаче, удержала его.
Взгляд его выделил худенькую грустную женщину, в облике которой было что-то, свойственное только матерям. Возможно, у неё несколько детей. Мансуру представилось, что она, больше всего на свете любящая их, сбежала сюда либо от побоев мужа, либо от других мучителей и теперь, раскаиваясь в необдуманном своём шаге, каждый день плачет, скучая по брошенным детям. Из-за своей нерешительности она не может выбраться из этого болота и увязает в нём всё глубже. Было очень жаль её.
В дверях показалась девочка. Поднимаясь на цыпочки, она изо всех сил старалась казаться взрослой. Мансур стал смотреть на детское личико её, на улыбку (так девчушки её возраста радуются кукле), на худенькие ручки, недоразвитую грудь. Эта девочка, ещё ребёнок, с малых лет приговорена гнить в публичном доме. Мансур был уверен, что её заманили сюда, пользуясь тем, что нет у неё ни отца, ни матери, ни близких, и теперь губят, чтобы кто-то получал удовольствие, а кто-то зарабатывает на ней. Мог ли Мансур спокойно смотреть, как на его глазах гибнет беззащитный ребёнок? «Надо её спасти!» – решил он. Но тут же вспомнил о матери, вынужденной оставить детей, которая всякий раз перед сном молится об их благополучии и перед очередным грехопадением молится о спасении своей души. Он снова подумал о стройной большеглазой блондинке, о бедняжках, больных сифилисом и чахоткой, которых видел в другом публичном доме. Он чувствовал своё бессилие перед таким количеством нуждающихся в спасении.
Вошёл человек и хриплым голосом спросил:
– Что вам подать, баи?
Мансур вздрогнул, будто очнувшись от сна. Габдулла сказал:
– Корзину пива и музыкантов.
Девушек в зале становилось всё больше. В неповторяющихся одеждах разных цветов девушки разного возраста и роста вышли на базар торговать своим телом. Всё это коробило Мансура, одновременно вызывая сострадание.
Принесли пиво. Скрипач принялся настраивать инструмент. Мансур с Габдуллой разглядывали прибывающих обитательниц публичного дома, искали Сагадат. Послышались звуки открываемых бутылок. Глаза девушек, привыкших к выпивке, заблестели. Женщины, потерявшие голоса от постоянных попоек, запели какие-то бессмысленные песенки под звуки гармони и скрипки. Габдулла удивлялся, как мог он получать удовольствие от подобных вечеров. Хотелось верить, что раньше голоса у девиц были получше, а вечера веселее. Но это была неправда. Жаль было друзей, которые частенько пропадают здесь. Пили много, пивные бутылки опустошались с невиданной скоростью. Баиты (исторические песни), возникшие по поводу известных событий, исполнялись так, что иначе, как издевательством над прошлым, назвать это было нельзя.
А Сагадат всё не было. Устав от назойливого внимания девиц, Мансур усадил рядом с собой стройную девушку и занялся беседой с ней. Он хотел узнать подробности из жизни борделя. Его удивила смелость суждений девушки, которая, как оказалось, не верит никому и ни во что на свете, не признаёт ни Аллаха, ни мулл. Он сказал ей, что жалеет всех этих женщин, и в ответ увидел на её лице лишь презрительную усмешку – она, похоже, не считала, что девушки заслуживают жалости. Это озадачило Мансура и даже вызвало некоторую неприязнь к собеседнице, но ненадолго. Он пытался объяснить, что у неё нет права так относиться к подругам. По-видимому, она знает о них слишком мало и исходит лишь из личного опыта.