Одна из девиц позвала Габдуллу:
– Пошли танцевать!
За ней и другие стали приглашать его. Габдулла с Мансуром переглянулись.
– Что ж, ладно, – сказал Габдулла и поставил условие: – Танцевать будут все, кто живёт в этом доме. Все до единой!
Хриплый парень пошёл за остальными девушками и вскоре привёл особу, которую не то что девушкой, но и женщиной назвать уже нельзя было – так она была стара. За ней вошла кругленькая девушка с гладко причёсанными на прямой пробор волосами, смазанными маслом, а потом друг за другом вошли три или четыре русские девушки. За рояль сел русский с большой плешью, чёрный костюм на нём лоснился ничуть не меньше, чем плешь. Девушки построились в ряд. После долгих споров решено было танцевать вальс.
Заиграли вальс. Поскольку кавалеров не было, девушки танцевали друг с другом. Русские были за кавалеров, а татарки – за дам. Большой зал заполнился колышущимися телами, девушки неумело изображали танец. В неуклюжих прыжках и телодвижениях не было ни красоты, ни ловкости.
Плясуньи взмокли. Зал наполнился резким запахом пота. Музыка стихла. Немного передохнув, женщины собрались танцевать кадриль. Для этого танца требовалось некоторое умение, поэтому многие отошли в сторонку и сели. Но желающих оказалось немало. Теперь они прыгали ещё безобразней. Габдулла с Мансуром наблюдали за их нелепым кривлянием. Эти женщины, неведомо откуда собравшиеся сюда, прежде не слышавшие о танцах, явно не получали от них удовольствия и усердствовали лишь для того, чтобы привлечь к себе внимание гостей.
«Кадриль» закончилась. Девушки готовы были танцевать и дальше, но Габдулла с Мансуром, несмотря на настойчивые упрашивания, не соглашались, тогда одна из них сказала:
– А хотите, я спляшу вам нашу, татарскую?
Девушки наперебой стали нахваливать подругу:
– Из Астрахани она, очень ловко пляшет.
Молодые люди согласились посмотреть.
Девушка заказала свою любимую плясовую и попросила музыкантов играть помедленней, но когда те заиграли слишком уж медленно, она сказала:
– Быстрей!
Музыка зазвучала живее. Девушка слушала, реагируя всем существом, потом легко подпрыгивая и притоптывая, пошла по кругу. Зал замер. Плясунья, не отставая от ритма, выделывала ногами затейливые фигуры. Вот она прогнулась назад и, стоя на месте, стала ритмично вздрагивать телом. Габдулла с удивлением наблюдал за ней, а Мансур глядя девушке в глаза, заметил, какой весёлый огонь зажёгся в них. Он видел, сколько радости доставляет ей пляска, и всё больше убеждался, что перед ним прирождённая артистка. Девушка плясала всё уверенней и красивей, глаза её горели, лицо полыхало румянцем, радостная улыбка не сходила с губ. Все, кто был в зале, наблюдали за ней, затаив дыхание, не упуская ни одного движения.
Музыканты начали уставать, они уже не поспевали за плясуньей. Гармонист сдался первым, скрипач взглядом умолял её остановиться. Девушка сделала ещё несколько движений, волчком покружилась на месте и остановилась, как вкопанная. Зал был похож на ребёнка, у которого отняли любимую игрушку. Мансур с Габдуллой подошли к плясунье и стали благодарить её.
– Ты, как видно, очень любишь плясать, – сказал Мансур.
– Да, я только ради этого и пришла сюда, клянусь Аллахом! Могу не есть, не пить, а не плясать никак не могу! – призналась она.
Другие девушки включились в разговор.
– Она странная какая-то, – сказала одна, – не любит сидеть с гостями, всегда уходит. Ей достаётся за это. Вчера сидела с богатым человеком и влепила ему оплеуху! Уж сколько шуму было из-за этого!
– Если бы ни её пляски, абыстай ни одного дня не стала бы держать, – добавила другая.
Судьба одарённой самим Аллахом артистки, которая не смогла найти для своих выступлений лучшего места, чем публичный дом, произвела на Мансура тяжёлое впечатление. Он дал себе слово во что бы то ни стало забрать её отсюда. Узнал имя девушки, чтобы разыскать, когда вернётся за ней.
Приятели вышли. По дороге Мансур говорил о том, что плясунью непременно следует забрать.