Родственники громко высказывали своё возмущение, совершенно не заботясь о том, чем могут обернуться их слова для Сагадат, даже не вспоминая о ней. Они требовали, чтобы Габдулла отказался от безумной затеи, грозили объявить его сумасшедшим, женщины рыдали, и всё это больно ранило сердце Сагадат. Она поняла, что всё кончено, что надежды больше нет. «Да, да, – говорила она себе, – мне ничего не остаётся, как только умереть». И это было её окончательным решением. Она села у окна и зарыдала, уронив голову на грудь. Со слезами снова пришли воспоминания о далёком детстве, мысли о том, как быстро оно промелькнуло. И чем больше она об этом думала, тем обильнее и слаще были слёзы. Она плакала, и всё происходящее вокруг уходило куда-то. Она уже не помнила, где находится и что там, в соседней комнате.
Сердитый голос Габдуллы, который быстро и громко говорил что-то, вернул её к настоящему. Она теперь отчётливо слышала каждое его слово. Надежды Сагадат снова начали оживать, она стала верить в своё спасение.
Разозлённые мужчины ушли, оставшиеся женщины принялись плакать, но вскоре ушли и они. Однако окончательной ясности для Сагадат пока не было. Она услышала приближающиеся шаги Габдуллы. Его уверенная поступь звучала надеждой: «Спасена!»
Дверь открылась. На пороге стоял Габдулла. Сагадат, как сумасшедшая, бросилась ему на шею, принялась целовать в лоб, щёки, губы, приговаривая какие-то нежные слова. Следы поцелуев были омыты горячими обильными слезами, которые Сагадат была не в силах сдержать.
На вечер Габдулла позвал хазрата своей махалли и просил сотворить им никях – обряд бракосочетания, познакомил слуг с Сагадат, говоря, что она их новая бике, раздал им от её имени подарки и на другой же день пошёл с молодой женой на прогулку по улицам Казани. Всё это убивало Разыю-бике, которая со стыда боялась показываться на глаза людям. Не в силах снести позор, она заперлась у себя в комнате и никого не принимала. Во время еды из зала до неё доносились голоса, смех Сагадат и Мансура, который стал теперь частым гостем, и она приходила в отчаяние оттого, что посторонние люди поселились в её доме и хозяйничают. Она сходила с ума от ненависти, и это усугубляло её страдания. Много лет она была хозяйкой в своём доме, и вдруг оказалась лишней, не нужной никому. Как ханша, свергнутая с трона, она была полна самых мрачных дум. Ничего другого она теперь не могла чувствовать, кроме своего позора и острой жажды мщения. От этих мыслей она не могла отвлечься ни днём, ни ночью, ни во сне, ни наяву. Мечтала женить своего единственного сына на богатой невесте, сыграть шумную свадьбу, а вместо этого он привёл в дом какую-то босячку, и Разыя-бике принималась плакать. Поскольку вся её жизнь превратилась в сплошные страдания, здоровье сильно пошатнулось, она слабела день ото дня, и не было рядом человека, с кем она могла бы отвести душу, выплакать своё горе. Дочери заявили: «В дом, где хозяйничает Сагадат, мы не придём», а с Габдуллой она сама не желала говорить. Так она оказалась отлучена от всех своих детей и вынуждена была переживать своё горе, свой позор в полном одиночестве.
Долго так продолжаться не могло. Каждый день Габдулла дважды пытался пройти к ней, но она его не пускала, только через закрытую дверь односложно отвечала на его вопросы о самочувствии: «Здорова!» Но на самом деле она вовсе не была здоровой. Однажды проснулась в поту. Перед глазами маячило множество Сагадат и Мансуров. На другой день она уже никого не узнавала. На третий день, выкрикивая что-то в бреду, бике умерла.
Смерть Разыи-бике вызвала целую бурю толков и пересудов. О ней говорили на каждом углу и, конечно же, ругали Габдуллу.
Кончина матери сильно омрачила настроение молодых. Сагадат считала себя причиной несчастья и очень мучилась, считая, что ради собственного счастья ей пришлось перешагнуть через труп матери Габдуллы. Угрызения совести были так велики, что она перестала смеяться, радость покинула их дом. И в отношениях с Габдуллой наступило охлаждение. Целуя, обнимая мужа, Сагадат неизменно чувствовала взгляд Разыи-бике, которая, казалось, следит за ними. Ей чудилось, что между ней и Габдуллой лежит покойница. Она осунулась, лишилась сна и аппетита. Самочувствие обоих ухудшилось. Чтобы освободиться от тяжких мыслей, решено было перебраться в усадьбу. В конце марта они уехали из города.
Дом был большой, просторный, крытый железом, с красиво, богато обставленными комнатами, с блестящими дверьми и лестницами, покрытыми лаком. Однако Сагадат больше нравился хозяйственный двор. Там пахло коровником, ягнятами, в сарае кудахтали куры, крякали и плескались в талой воде утки, индюк, важно надувшись, грелся на солнце и лопотал что-то, в сарае под саке были гусиные гнёзда. С первого же дня она сама стала ухаживать за птицей, кормила её, узнала, сколько самок несут яйца, а сколько сидят на яйцах. Гусыни высиживали потомство, а гусак, печальный и одинокий, бродил в сторонке. Сагадат кормила его, ласкала, гладила по шее. Хотелось, чтобы он понял, как она сочувствует ему в его одиночестве. Она подолгу любовалась беленькими ягнятами, которые, радуясь весне, прыгали возле дома. Хотелось приласкать их, потрогать мягкие, кудрявившиеся спинки. Не оставила она без внимания и корову, подставлявшую солнцу свои бока, невозмутимо жуя жвачку. Сагадат подошла ближе, посмотрела на её задумчивую морду, похлопала по шее, почесала между рогами, посчитала по меткам на роге, сколько раз корова приносила потомство.