Шли дни, и Мансур начал читать им по-русски. Габдулле он привёз несколько небольших русских книжек. Сагадат приступила к изучению русского букваря. Занятия, проходившие в тиши редкой по красоте природы, ничего, кроме удовольствия, не приносили и лишь украшали жизнь, делали её интересней. Все трое постоянно были вместе – и за столом, и на прогулках, поэтому Мансур при каждой удобной возможности рассказывал много такого, отчего интерес к чтению лишь возрастал. Он говорил обо всём, что видел – о деревьях, о смене дня и ночи, об урожае, о воде, о небе. К концу лета Сагадат накопила немало знаний, отказалась от многих прежних своих представлений. Хотя в области русского успехи её были ещё очень слабы, – книг она не понимала, – зато хорошо усвоила, что знать русский язык необходимо, и дала себе слово, что непременно овладеет им. Габдулла решил продолжать занятия языком до тех пор, пока не сможет свободно читать научные книги. Пока что они позволяли себе продолжительные прогулки – ходили в лес, смотрели на работу косарей – но с осени намерены были серьёзно заняться языком. Чтобы Сагадат могла подтянуться, решено было нанять для неё учительницу.
Дни пролетели быстро, кончился и август. Полевые работы шли своим чередом. Благополучно прошла жатва, накосили сена, урожай оказался неплох. Природа готовилась к осени.
Так прошло лето. Вместе с летом ушли в прошлое все переживания, связанные с кончиной Разыи-бике. Молодые супруги, словно рождённые заново, готовили себя для новой жизни. Хотелось скорее вернуться в Казань и начать жить по-новому – так, как они себе это представляли. Молодые супруги были настроены серьёзно взяться за учёбу.
11
Возвращение Габдуллы с Сагадат внесло в жизнь Мансура и его друзей большие перемены. Нескончаемыми своими проблемами, поисками ответов на множество вопросов, которые предлагала жизнь, они занимались теперь не за скрипучим столом в комнатке Мансура, не на его «пляшущих» стульях, не там, где кровать в одно мгновение могла превратиться в груду досок, а в зале дома Габдуллы, где зеркала поднимаются от пола до потолка, где на окнах в горшках цветут розаны, за столом, накрытым белой скатертью. Традиция пить чай из кипящего самовара была сохранена, однако они теперь сидели за столом, уставленным всевозможными лакомствами, от одного вида которых невольно текли слюнки. Если в комнате Мансура головы их затуманивались от дыма и недостатка воздуха, то здесь они хмелели от нескончаемого количества выпитого чая с разнообразным вареньем, и речи их от этого становились цветистыми и многословными. Их убеждения, программы и планы не менялись, однако сознание того, что в их полку прибывает – появился, например, богатый Габдулла, – поднимало настроение, и взгляды на будущее казались более обнадёживающими. В своей правоте у них не было и тени сомнения. Они строили планы на будущее и заранее радовались «победам», хотя взгляды их на жизнь, философия не вписывались ни в одну из существующих ныне философских систем, и при серьёзной критике всё их прекрасное здание могло рассыпаться. Их вера, их великое желание трудиться ради пользы народа, проекты, надёрганные из разных философий и собранные вместе, как кусочки хлеба в суме нищего, на первый взгляд выглядели вполне привлекательно. В головах у них крепко сидела идея служения народу, но что являет собой этот их «народ» на самом деле, они представляли себе весьма туманно. Им даже не приходила в голову мысль выяснить это. Они понятия не имели, что народ очень разнороден, говорили лишь о «служении». И предлагая для этого самого «служения народу» разные пути, часто переходили на крик, неистово спорили, не понимая друг друга. Тем не менее, по многим проблемам они были едины и следовало только предпринять практические действия. Главной среди их программ было наведение порядка в Духовном собрании, которое казалось им тем местом, где на деле можно приносить большую пользу, – решать, например, вопросы, касающиеся просвещения татар России. Дело было лишь за реорганизацией Духовного собрания. Они критиковали всех членов этого учреждения, разбирали их дела до мельчайших подробностей, выдвигали на роль муфтия, кадия таких-то и таких-то людей, заочно решали их судьбу. Они обвиняли Духовное собрание в том, что муллы в аулах никчёмные, что в медресе царит беспорядок, даже в том, что нет татарских школ, виновато было Духовное собрание. Потом переходили на казанских мулл, на их мударрисов, на их медресе, критиковали всех подряд, искали пути реформации. Этому вопросу они придавали решающее значение. Один плохой мударрис медресе, один плохо проведённый урок, считали они, способны причинить огромный вред. Они требовали от людей знаний и умения, которыми не владели сами. Особенно доставалось от них тем мударрисам, которые лишь числились таковыми. Их ругали за бездеятельность, за непозволительную медлительность. Вот такие вопросы искренне мучили их.