Потом переходили к обсуждению новометодных школ – «ысул джадид». Они радовались, что кое-где стали появляться подобные школы. Шакирдов, которые поехали преподавать в них, считали настоящими героями. Они думали так: если по всей России откроются новометодные школы, проблемы у татар кончатся. Таким образом, этим школам придавалось исключительно большое значение. Баев, мулл, поддерживающих новометодные школы, они считали своими людьми, а те, кто был против, входили в разряд врагов. Это были не личные их враги, а недруги всего народа. Этих людей поносили, презирали, смеялись над ним.
На самом деле их уверенность, что всё зависит только от школ, было заблуждением. Они не представляли, какие трудности ждут их впереди. В том, что дела их идут туго, обвиняли тот самый народ, в служении которому видели смысл жизни.
Потом принимались за татарскую литературу. Снова поднимался шум и крик, обсуждали молодых, ещё не оперившихся авторов, думали, какое будущее ждёт их, выясняли, насколько велики их заслуги.
В конце концов все проблемы были сведены к необходимости издавать газеты и журналы, важно было достучаться до народа, который оставался равнодушным к их идеям. И вот тут начиналась, пожалуй, самая большая трудность на их пути, которую решить радикальным путём было невозможно, как бы они ни горячились, как бы ни надсаживали глотки. Они вынуждены были столкнуться с подлинной жизнью татар девятнадцатого и начала двадцатого веков. Тут все их иллюзии улетучивались, философия рассыпалась, все виды на будущее, расцвеченное радужными красками, меркли. И они всё время наталкивались на одну и ту же стену, преодолеть которую не могли.
Иногда, видя безвыходность положения, они всерьёз начинали обсуждать возможности переселения всего татарского народа в Турцию, предлагали даже подкупить каких-то губернаторов, чиновников, но никогда их рассуждения не имели целью найти пути, чтобы как-то приспособиться к российской действительности, улучшить отношения с ней, чтобы жить было удобно не в Турции, а здесь. Они даже в мыслях не допускали, что такое когда-нибудь будет возможно. После бесплодных споров они расходились опечаленные, словно с похорон, подолгу ворочались в постели, мучимые тщетными думами, и, наконец уснув, продолжали маяться во сне, выискивая решения, строя совершенно фантастические планы.
Шумные эти заседания, споры, обсуждения не могли не оказывать влияния на Габдуллу и Сагадат, всё дальше уводя их от привычной жизни. Вместе с молодёжью они задумывались над вопросами, которые выдвигала жизнь. Не думать об этом они уже не могли.
12
Сагадат выросла вдали от общественной жизни. Она понятия не имела о том, что это такое, поэтому разговоры о школах, медресе, муфтиях и муллах вызывали у неё удивление. Вначале она даже не понимала, как всё это важно для молодёжи, которая собиралась у них за самоваром. Она думала про себя: «Может, они сами мечтают стать муллами или муфтиями?», воспринимая их взволнованные речи как стремление к личному благополучию. Однако внимательно слушая их разговоры о проблемах медресе и школ, отмечая восторги, которые они расточали хорошо обучающему мулле, или баю, содержащему медресе, или человеку, открывшему школу, она поняла, что была не права. Чутьё подсказывало ей: всё, за что они ратуют, – хорошо, даже если она и не понимала чего-то. Казалось, дела, которыми они хотели заняться, обязательно должны приносить каким-то людям пользу. Однако понять их до конца она не могла. Ей было смешно слушать, как молодёжь эта, поедающая за столом огромное количество пирогов с яблоками и паштетов, выпивающая бесчисленное количество чашек чая, не имея за душой ни гроша, горячо рассуждает о своей готовности открывать школы, и какие-то необычные медресе. А их насмешки, издевательские высказывания о муллах вызывали у неё даже некоторую неприязнь. Под словом «мулла» она всегда имела в виду воспитавшего её муллу-абзы из родного аула. Ей казалось, что они ругают и его тоже. Иногда ей даже хотелось возразить им, но всякий раз на память приходил какой-нибудь мулла, которого она видела в публичном доме, и она молчала.