И всё же она чувствовала, что с каждым днём становится ближе к молодёжи, хотя до конца понять этих ребят не могла. Каким-то чувством Сагадат догадывалась, что всё, что они говорят, – правда, всё, к чему стремятся, чего желают, – хорошо, она доверяла им без колебаний.
13
В театре Сагадат с изумлением открыла для себя целый мир, о существовании которого не знала и не догадывалась. Она растерянно смотрела по сторонам: море людей в разнообразных, опрятных одеждах, женщины и мужчины в партере, сверкающие бриллиантами дамы в соседних ложах. Несколько этажей балконов и галёрок, шум, который сменялся непонятной музыкой, – всё было ново и совершенно необычно. Поднялся занавес, а там какие-то не то ханы, не то падишахи, послышалось очень громкое пение. Чистый, серебристый голос молодой женщины завораживал. Сагадат словно погрузилась в сон – забыла, кто она, целиком перенесясь в мир ханов и падишахов.
Спектакль так захватил Сагадат, что даже во время антракта она продолжала пребывать под впечатлением событий, происходивших на сцене, с трудом понимая, что там разыгрывается жизнь давно прошедших времён. Её настроение менялось вместе с музыкой, которую она не знала, вместе с красивыми песнями.
И чего только Сагадат не передумала, глядя на толпу. В душе её боролись противоречивые чувства. Она как будто завидовала этим нарядным мужчинам и женщинам, которые запросто разговаривали друг с другом и прохаживались, держась за руки. Ей нравилась такая свобода в поведении. И в то же время она сердилась на них за это.
Не в силах разобраться во всём этом, она старалась представить себе, как же эти люди ведут себя дома? Они не прячут друг от друга лица, и это вовсе не считается у них постыдным. Зато ей за них было очень стыдно! В соседние ложи заходили мужчины и, смеясь, говорили о чём-то. Женщины слушали их и тоже смеялись. И хотя они казались Сагадат нескромными и даже бесстыжими, ей думалось, что жить и общаться по таким правилам, наверное, приятно.
В плену противоречивых дум Сагадат с сомнением смотрела на открывшийся ей новый мир. Ни до чего не додумавшись, она обратилась к Мансуру:
– Как же могут эти женщины так вести себя – ходить под руку с молодыми мужчинами, смеяться, разговаривая с ними? Разве им не стыдно? Разве такое поведение не позорно для женщины?
Мансур засмеялся и сказал:
– А ты бы, наверное, с радостью заперла их, как татарских женщин, в комнате? Разве у них нет права жить? Разве им не хочется разговаривать и смеяться с мужчинами?
– Да это же стыдно! – возразила Сагадат. – Вести себя так – грех.
– Они смотрят на всё не так, как мы, хотят устроить себе рай уже при жизни, а не готовиться к загробной жизни, отказывая себе во всём, – объяснил Мансур. – Они – это не мы. Они знают, что жизнь дана для того, чтобы жить, верят, что не следует скрывать свои чувства. Они не желают добровольно сидеть в тюрьме, не накладывают на свои чувства ложные путы.
Ответ Мансура озадачил Сагадат. Слова: «Жизнь дана человеку, чтобы жить» вызвали у неё множество вопросов. Она начала сопоставлять жизнь этих людей с жизнью татар, пытаясь уяснить для себя, что же лучше. Чтобы подавить в себе симпатии к образу жизни русских, она говорила: «Но ведь они кяфиры, неверные». И тут же возникало возражение: «Разве только кяфирам позволено радоваться жизни?» Пыталась успокоить себя: «В раю нам тоже будет хорошо», но чувства противились голосу разума: «Нет, нет, – думала она, – я здесь, на этом свете хочу быть счастливой!»