Поняв, что ей не удаётся убедить себя в привлекательности татарского жизненного уклада по сравнению с тем, что она увидела, Сагадат обратилась к детству, пытаясь там найти доводы в поддержку привычного образа жизни, вспомнила мир и согласие, царившие в доме доброго муллы-абзы. Вот он, большой любитель чая, сидит за столом и пересказывает местные сплетни. Все тихо и дружно едят, слушая его. Это показалось теперь таким унылым, таким уж безрадостным. Разве единственное удовольствие на свете – это еда? Она подумала, что их жизнь сковывает естественные проявления людей, что о свободе они не имеют ни малейшего представления, что всё делается для того, чтобы человек не жил, а мучился. В Сагадат вдруг заговорило восхищение увиденной новой красивой жизнью. Всем сердцем захотелось жить так же, ей стало тесно в привычной одежде – казалось, платье, калфак держат её, не пускают туда, где так хорошо. Даже Габдулла, который ради неё совершил настоящий подвиг, воспринимался теперь тормозом на её пути к счастью. Чтобы отвлечься от этих мыслей, она стала слушать музыку, но не могла сосредоточиться. Новая жизнь поднялась перед ней во весь рост и манила своей свободой, красотой. Желание следовать за ней заговорило в Сагадат с такой силой, какую она до сих пор никогда не ощущала в себе. Новая жизнь завлекала своим непонятным языком. Перед прекрасной мечтой Сагадат не могла устоять – привлекательность её не уступала силе магнетического взгляда Габдуллы. И хоть воспитана была муллой, она при первой же встрече всем сердцем восприняла новую жизнь – прежняя Сагадат оказалась поверженной.
14
На другой день Сагадат пробудилась после беспокойного сна, в ушах всё ещё звучала вчерашняя музыка. Лёжа в постели, она принялась обдумывать план, который позволил бы ей приблизиться к этой пленившей её жизни, чтобы она существовала не только на сцене.
По её мнению, главным препятствием было незнание русского языка. Она давно дала себе слово заниматься, но до сих пор всё как-то не получалось, и она решила больше не откладывать занятия. Сагадат быстро встала, велела поставить самовар, разбудила мужа и пошла будить Мансура, который спал в соседней комнате. За чаем она очень решительно сказала о своём намерении.
В тот же день Мансур привёл учительницу, русскую девушку, и Сагадат со всей настойчивостью взялась за дело.
15
К середине зимы в доме Габдуллы произошли довольно большие перемены.
Сагадат заметно преуспела в занятиях русским языком. Часто бывая в театре, читая все выходящие из печати книги, аккуратно просматривая газеты, она значительно расширила свой кругозор, стала смотреть на мир другими глазами. Прежняя Сагадат, возмущавшаяся женщинами, которые не прячут от мужчин лицо, постепенно истаяла, пропала. Привлекательность новой жизни и желание броситься в её объятия окрепли в ней, но Сагадат стала спокойнее относиться к своим мечтам и действовала больше умом, а не сердцем. Во всём она была теперь сдержаннее, рассудительнее, взрослее. Регулярные встречи с русской учительницей показали, что Сагадат пока многого не знает. Это несколько задевало её самолюбие и заставляло относиться к себе более критично. В разговоре с людьми она стала осторожней, обдумывала каждое слово – боялась, как бы не обвинили в незнании, непонимании чего-то, и внимательно прислушивалась к другим, стараясь запоминать всё новое и полезное.
Друзья Мансура перестали быть для неё загадкой. Она теперь слушала их с полным пониманием, сочувствуя рвению в общественных делах и сама стремилась принимать в них участие. В своём ауле она строила очень хорошую школу, крытую железом зелёного цвета. Сагадат просила Мансура найти для школы хороших учителей, сторонников нового метода «ысул джадид». Она теперь без всякой иронии относилась к друзьям Мансура, иные вызывали даже у неё уважение. При встрече Сагадат заботливо спрашивала, не голодны ли они. Получив неизменно положительный ответ, досыта кормила их, иногда давала деньги, чтобы могли расплатиться за квартиру и купить необходимые книги. Свою учительницу она тоже угощала чаем в комнате Мансура.
Габдулла, бывая на собраниях молодёжи, принимал участие в разговоре, иногда горячо спорил, давал деньги на те или другие дела, помогал приобретать книги для новометодных школ, которые они с Сагадат открыли в своих аулах, часто соглашался платить учителю жалованье, бывало, что увидев на ком-нибудь износившееся пальто, он давал своё, купленное в прошлом году, кому-то «одалживал» деньги. Однако всё это не приносило Габдулле удовлетворения, среди друзей Мансура он всё же чувствовал себя не в своей тарелке. Его беспокоило и обижало, что сёстры и зятья не заглядывают к нему, не приходят даже во время больших праздников. Ему явно чего-то не хватало в жизни, поэтому он всегда был печален. Порой они ссорились с Сагадат, говорили друг другу досадные слова. За этим всегда наступало охлаждение. В особенности переживал он, когда в доме какого-нибудь бая играли свадьбу, а его не приглашали; или случались события в домах родственников, и он опять-таки не получал приглашения. А родные сестрицы не желали звать Сагадат к себе на женские праздники. Он очень расстраивался, злился на них за бойкот, который они ему объявили, и обещал себе поступать с ними точно так же. Но временами он, казалось, готов был сделать всё, чтобы вернуть былые отношения. Случались даже дни, когда свою женитьбу на Сагадат он считал ошибкой, во всём винил Мансура и готов был порвать отношения с ним и его друзьями. Иногда же хотелось сделать что-нибудь назло родственникам, чем-нибудь досадить им. Но он ничего не мог придумать, чтобы изменить такое положение, и продолжал оставаться в шумной, многолюдной Казани, среди многочисленной родни совершенно одиноким. Его это угнетало.