Сагадат очень скоро почувствовала в себе непонятную перемену. Изменились лицо, глаза, во рту появилось ощущение непривычного привкуса, мир предстал в совершенно ином свете. В душе пробудилось неведомое до сих пор чувство. Иногда, оставшись наедине, она переполнялась нежностью к ребёнку, которого носила под сердцем, хотя он не сделал ей ничего хорошего, напротив, обрёк на много недель недомогания и плохого самочувствия. Будущая мама много думала о том, как он родится, как будет расти, как она станет ухаживать за ним. Эти новые чувства и мысли увели её в сторону от забот, которыми она жила до сих пор, да и положение не позволяло ей много работать и ходить. Особенно жаль было, что она не могла посещать театры и другие людные места. Сагадат вынуждена была больше времени проводить дома. Всё это было причиной того, что она стала отставать от жизни. Теперь у них реже собирался народ и почти не стало заседаний с жаркими перепалками, по которым она скучала. Она пыталась возобновить встречи, собирала у себя друзей Мансура, заводила разговор на волнующие их темы, но когда спор достигал нужного накала, все вдруг, спохватившись, начинали высказываться очень осторожно, возражая ей, были крайне деликатны, словно обращались с хрупкой драгоценной вазой, а не с живым человеком. Это огорчало Сагадат, которой так не хватало в спорах привычного задора.
– Ну почему вы так со мной? – спрашивала она возмущённо, и Габдулла, а вслед за ним Мансур тут же принимались успокаивать её, спрашивали заботливо:
– Ты что, плохо себя чувствуешь, может, хочешь полежать?
Это сердило её. Было жаль, что пришлось сократить занятия языком. Она привыкла каждый день взбираться ступенька за ступенькой вверх, а тут вдруг полный застой – и все эти жертвы ради неведомого существа, у которого даже имени нет. Но сердиться на него она не могла, и с каждым днём любила всё больше.
Времени было много, от работы её освободили, гулять долго ей было трудно, поэтому Сагадат пристрастилась к чтению. Учительница и Мансур снабжали её книгами на русском языке, и она всё глубже уходила в познание неизвестной ей жизни. Литература поглотила Сагадат целиком. Простую татарскую девочку она выводила из привычной деревенской сущности и постепенно затягивала в огромный культурный мир с его большими проблемами и идеями. Книги учили отличать прекрасное от безобразного, вкладывали новое содержание в слова «добро» и «зло». Они учили думать и зорче видеть недостатки вокруг себя.
Временами она подолгу обсуждала с Мансуром прочитанное, спрашивала, что он думает о героях книг, спорила с ним, и это помогало глубже осмыслить содержание. В результате среда, в которой она росла и жила, становилась ей всё более чуждой. Нравы и порядки, царившие здесь, уже не казались привлекательными, как прежде.
У Габдуллы дела обстояли иначе. Если Сагадат с утра до вечера читала книги, обдумывала их, развивалась нравственно, то Габдулла целыми днями пропадал в судах, разговаривал с разными людьми о деньгах, которые предстояло получить или отдать в долг, то спешил в усадьбу, ругался с управляющим, плохо справлявшимся с обязанностями, то бранил приказчика, то судился с должником. Вынужденный соприкасаться с малоприятными сторонами жизни, он наживал неприятности; сталкиваясь с грубостью, цинизмом, сам становился грубым. Они с Сагадат двигались в разных направлениях, всё больше отдаляясь друг от друга.
Иногда Габдулла, утомлённый бесконечными распрями и спорами в судах, приходил к Сагадат, чтобы, как раньше бывало, набраться возле неё сил, отдохнуть, и заставал её с книгой в руках. Сев возле жены, он рассказывал ей о том, как устал, надеясь услышать похвалу за то, что так старается ради их благополучия и счастья, ожидая, что она приголубит его, а она, исходя из своих новых взглядов на жизнь, начинала указывать ему на недостатки. Ей не нравилось, что Габдулла был слишком крут в отношении такого-то приказчика, она жалела людей, которых он выгнал из квартиры, говорила, что недостойно отказывать человеку, который просит одолжить деньги, и этим только смешила его. Сагадат не сомневалась в своей правоте, а он объяснял её замечания незнанием жизни, наивностью. Его снисходительная улыбка обижала её и она с досады высказывала ему всё, что о нём думала. От споров с ней измученный Габдулла уставал ещё больше, в нём копилось раздражение. Случалось, что прервав философствования Сагадат на полуслове, он восклицал: