– Ладно, ладно, надоело! – и уходил из комнаты, садился где-нибудь в углу и обхватив голову руками, думал о том, что в своём доме нет ему покоя, нет желанной тишины, и обижался на Сагадат. Она же, раздосадованная тем, что Габдулла не дослушал её, прервал на самом удачном, как ей казалось, месте, расценивала его поступок как издёвку и плакала. Наплакавшись, шла к Габдулле и, отыскав его в тёмном углу, обвивала голову мужа руками, привлекала к себе, целовала и нежностью своей разгоняла его плохое настроение. Она слушала жалобы на усталость, рассказы о том, что удалось сделать, и целовала его. Габдулла, успокоившись, начинал сиять, как полная луна. Она брала его за руку и вела в столовую, где весь остаток вечера ухаживала за ним, баловала заботой и вниманием. Порой из-за ничтожного замечания Габдуллы она начинала рыдать и не могла остановиться, несмотря на все его старания успокоить. Потом следовали поцелуи, объятия, жизнь возвращалась в свою колею до следующей размолвки. Казалось, они поняли друг друга и помирились, на самом же деле каждая такая сцена оставляла в памяти след, обиды накапливались, и трещина, появившаяся в их отношениях, лишь углублялась. Когда-нибудь чаша терпения должна была переполниться. А тут ещё отношение Габдуллы с сёстрами и их мужьями начали налаживаться. При встречах они каждый раз наговаривали на Сагадат, и это, хотя и не действовало на Габдуллу, а всё же оставляло в душе отметину. И приятели, будто сговорившись, твердили одно и то же: «Сагадат надо бросить». Габдуллу мучили подозрения, будто жена ни во что не ставит его работу, ей не нравится многое из того, чем он занимается. Это ожесточало Габдуллу против неё.
Однажды они в пух и прах разругались из-за какого-то ничтожного повода. Рассерженный упрямством жены, Габдулла сказал:
– Ну конечно, ты ведь человек бывалый, мне не веришь!
Сагадат, решив, что Габдулла намекает на её прошлое, застыла на месте. Она никак не ожидала, что на безобидное своё замечание получит столь безжалостный ответ. Сагадат не сразу нашлась, что сказать, сперва побледнела, потом покраснела и ударилась в слёзы.
– Это ты сделал меня такой, – кричала она, плача, – и не меня одну! Разве не ты это был, Габдулла-эфенде?! Ты даже не стыдишься, бессовестный!
Габдулла растерялся. Мог ли он подумать, что одно необдуманно сказанное слово способно вызвать такую бурю? Он не стал, как прежде, утешать Сагадат, а оделся и ушёл из дома. Впервые за совместную жизнь с Сагадат он бежал из дома, ища покоя на стороне.
Шагая навстречу холодному ветру, вбирая в себя свежий воздух, он стал подниматься вверх на большую улицу. Шёл мимо ресторанов, где раньше каждый день бывал желанным гостем. Габдулла не собирался куда-то заходить, хотел просто прогуляться и вернуться домой. Он уже повернул было назад, как кто-то окликнул его:
– Габдулла!
Он оглянулся и увидел приятеля.
– Меня услышало само небо! Я сегодня целый день ищу тебя, – сказал тот. – Пойдём, нужно поговорить.
Габдулла не заметил, как за разговором оказался на другом конце улицы, опомнился только возле ресторана. Ему не хотелось туда, но, чтобы приятель не подумал, будто он боится жены, пошёл за ним. В ресторане его приняли как дорогого гостя. Запах пива, еды, музыка напомнили прошлое. Он пригубил пива и приготовился слушать приятеля. Но тут со всех углов ресторана к нему потянулись девушки: «Габдулла Амирханович!» – здоровались они, а одна даже села рядом и стала пить из его бокала. Габдулла вначале не был расположен к общению с ними, но потом разговорился. Сидеть с девушками на виду у всех было неприлично, пришлось переместиться наверх, в отдельный кабинет. Пирушка пошла своим чередом. Габдулла держал себя под контролем, старался пить поменьше. Приятель перебрался в отдельный кабинет и он остался наедине со своей гостьей…
Он вспомнил Сагадат, её слезы. Было стыдно, хотелось поскорее на свежий воздух, и он уже торопливо шёл к двери, когда женщина попросила:
– Проводи меня!
Отказать он не мог, пришлось нанять коляску.
Проезжая по ярко освещённой площади, он, погружённый в раздумья, глядел перед собой, и не замечал толпы, выходившей из дверей театра. Внезапно он вздрогнул, словно в щёку его укусил овод, и оглянулся. Глаза встретились с изумлённым взглядом Мансура. Габдулла смутился, но лошадь прибавила шагу и увезла его. Он долго чувствовал затылком взгляд Мансура. Оставив женщину, поехал домой. Называя адрес дома, он видел перед собой Сагадат, потом возле неё возник Мансур и уставился на него сверлящим взглядом, потом откуда-то взялась русская женщина, с которой только что расстался, – в голове был полный ералаш. То плакала Сагадат, то Мансур удивлённо глядел на него, то женщина хохотала, широко раскрыв рот, то все трое, слившись воедино, плакали, удивлялись и хохотали одновременно.