– Сагадат, что с тобой?! – испуганно вскричал он.
Голос его выражал столько отчаяния и тревоги за неё, что и говорить ничего не надо было, всё было ясно и так.
Сагадат, очнувшись от сна, удивлённо посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Габдулла, смутившись под её взглядом, поцеловал её в щёку.
– Почему у тебя такие холодные щёки? – хотел он спросить, но не успел: Сагадат вдруг начала кричать:
– Уйди, уйди! Ты пришёл пьяным, ты пьян!
Габдулла опять растерялся. Сагадат кричала ещё что-то, потом расплакалась. Габдулле с большим усилием удалось успокоить её. Много слов было сказано, прежде чем настало примирение. Снова пошли поцелуи, объятия, ласки. Но Габдулла испытывал муки совести, Сагадат же чувствовала себя виноватой оттого, что довела Габдуллу до пьянства. Чувство вины, владевшее обоими, не способствовало их сближению, напротив, лишь охлаждало отношения.
18
Однажды, когда Габдулла, Мансур и Сагадат сидели за столом и, распивая чай, вели неторопливые беседы, вошла служанка с таким лицом, словно ей явилось страшное чудище, и увела Сагадат. Странный вид служанки удивил мужчин, и они с беспокойством стали ждать возвращения Сагадат. Она явилась весёлая, с видом победительницы, держа в руке какую-то бумагу. Глаза её сияли, губы расплылись в улыбке – она спешила обрадовать Габдуллу с Мансуром прекрасной новостью. Горничная, кухарка и сторож довели её до столовой, словно боясь оставить хозяйку наедине со столь невозможной радостью, и стояли в дверях, чтобы узнать, что будет дальше. Их распирало от гордости, что хозяйка их не просто какая-то Сагадат, а Сагадат-бике, которая получила приглашение в хороший дом, где соберётся приличное общество. Нельзя было упустить возможность посмотреть, как она покажет приглашение Габдулле, чтобы после было о чём рассказать соседским слугам.
Габдулла был безмерно удивлён и взволнован, ведь за три года его семейной жизни это было первое приглашение. Он не мог скрыть своей радости, вскочил и стал шагать по комнате. Мансур был свидетелем, сколь важное значение придаёт он этому пустяковому событию. Насладившись великой победой порознь, Габдулла с Сагадат, чтобы продлить удовольствие, принялись обмениваться впечатлениями. Стали думать, как лучше ответить на приглашение.
Они были бесконечно благодарны жене человека, который, хотя и не входил в число самых уважаемых людей города, но всё же был известным купцом, за то, что она первой отважилась позвать Сагадат на женский праздник демонстрации подарков невесты. Приглашение решено было принять. Сагадат была на последнем месяце беременности, ей нельзя было долго сидеть, долго ходить, рискованно было идти туда, где соберётся очень много женщин, и будет тесно и душно, но даже эти соображения не могли изменить их решения. Приступили к обсуждению неизбежных мелочей. За то, что проявила смелость и пригласила Сагадат, хозяйке постановили преподнести такой подарок, чтобы все обратили на него внимание. Надо было продумать, в чём и как поедет Сагадат. Первое вступление жены в общество Габдулла хотел обставить с роскошью, чтобы она выделялась среди всех, кто там будет. Хотелось утереть нос, отомстить женщинам, которые объявили ему бойкот за то, что взял в жёны Сагадат, а не их дочерей. Он намерен был нарядить Сагадат так, чтобы все они лопнули от зависти. До праздника оставалась неделя, пора было приступать к делу. Тщательно и долго обдумывали, каким будет платье, калфак, какую причёску сделать, потом стали делать покупки, пригласили портниху, заказали калфак, выбрали сапожки.
Настал день праздника. Габдулла велел запрячь пару лошадей, на которых выезжали только по самым торжественным дням, приготовили большие сани. Ахмади, который был и дворником, и кучером, а также использовался в качестве посыльного, нарядили в кучерскую одежду, для сопровождения бике две служанки были одеты в красивые одинаковые наряды. Проделав всё это и дав слугам кучу наставлений, Габдулла приступил к одеванию Сагадат. Поскольку в фигуре её кое-что необходимо было скрыть, он нарядил её в широкий белый шёлковый капот, подпоясал красным турецким кушаком, поверх белых прозрачных чулок натянул изящные белые башмачки, а чтобы рукава, завершавшиеся нежными кружевами, смотрелись ещё красивей, на руки ей надел массивные золотые браслеты. Законченный вид придавало кольцо с бриллиантом на безымянном пальце правой руки. Поверх белого капота повесил лорнет из белой слоновой кости с золотой подвеской в виде змейки, чёрные волосы украсил калфаком из тёмного бархата, расшитым жемчугом, а чтобы он хорошо держался на голове, волосы на макушке велел уложить в виде цветка. Напоследок умастил её тонкими, нежными духами. В длинном белом капоте, слегка прихваченном по талии красным кушаком, в тёмном калфаке Сагадат была необыкновенно хороша! Лорнет, надменно свисавший с шеи на толстой золотой цепочке, тяжёлые браслеты на запястьях придавали Сагадат важный, внушительный вид. Тонкие чулки, изысканные белые туфельки делали её неотразимо изящной. Всё вместе возвеличивало и приумножало её красоту. Чёрные агатовые глаза на белом фоне казались ещё чернее. Её румяное, круглое личико было живее обычного, и длинные ресницы выглядели ещё длиннее и гуще, она казалась выше, чем всегда. Чёрные стриженые волосы, обрамляя розовое личико, придавали ей ещё больше красоты и обаяния. Сагадат смотрела в большое зеркало, чтобы знать, как она выглядит, когда говорит, когда улыбается и запоминала, как лучше это делать. Она поводила глазами, то поднимая их вверх, то спуская, придавала лицу множество всяких выражений, придирчиво наблюдая за собой и прикидывая, какое впечатление может произвести на окружающих та или иная мина. Она видела, что одинаково хороша и когда говорит, и когда молчит, была рада своей красоте, изяществу, изысканности и богатству. Радость, распирающая её изнутри, проявлялась в блеске глаз, в улыбке маленьких красивых губ. Глаза лучились, ямочки на щёчках были очаровательны.