Увидев в зеркале Габдуллу, который исподтишка наблюдал за ней, Сагадат немного смутилась, но тут же рассмеялась над собственным смущением. Глаза их в зеркале встретились и улыбаясь, говорили друг другу очень многое. Потом Габдулла как-то застенчиво подошёл к ней, положил руку ей на талию поверх кушака, снова посмотрел в глаза и прижался губами к её губам. Губы слились в долгом поцелуе. Сагадат снова посмотрела в зеркало, приводя в порядок платье. На этот раз во взгляде её появилось недоумение: что-то было не так, и она стала внимательно оглядывать себя. Сагадат постаралась придать своему лицу прежнее радостное выражение, но в улыбке своей заметила ту же непонятную странность. Она спросила Габдуллу, не замечает ли он в ней перемены. Он тоже видел, что перемена есть, но в чём она, объяснить не мог.
Однако пора было отправляться в гости, служанки уже заждались. Они пошли к двери, только собрались открыть её, как перед ними возник Мансур. Он пожелал взглянуть на Сагадат. Она застыла, как манекен на выставке. Сравнение с манекеном, пришедшее ей в голову, развеселило её. Мансур, видя, что супруги ждут его мнения, воскликнул:
– Великолепно, просто великолепно! Я и не подозревал до сегодняшнего дня, Сагадат, что ты так хороша! Без сомнения, ты сегодня затмишь собой всех татарок Казани! До сих пор мы с вами всегда были вместе, поэтому я хочу, чтобы в твоей победе была и моя доля участия, – сказал он, протягивая ей красную розу. – Вот принёс цветок, который столь же красив, изящен и нежен, как ты. Как и ты, он только-только раскрылся.
Подарок показался Сагадат очень красивым и драгоценным. От души благодаря Мансура, она пожала ему руку.
– А теперь приколи его на грудь, – сказал Мансур.
Сагадат вопросительно посмотрела на Габдуллу.
– Да, да! – одобрил тот.
Она приколола яркий цветок на левую сторону груди. Ей хотелось посмотреть в зеркало, как это выглядит, но она стеснялась Мансура. Делая вид, что поправляет причёску, Сагадат подошла к трюмо. Цветок оказался как нельзя кстати: он придал одежде, лицу совсем иной вид, словно заполнил тот отсутствующий штрих, который смущал её. Она снова с благодарностью подумала о Мансуре. Не умея скрыть своего восторга, обернулась к мужчинам:
– Не правда ли, хорошо?
– Не хорошо, а замечательно! – подтвердил Мансур. – Цветок красиво оттеняет знамение материнства, которое скрывается в твоих глазах, в лице.
«Знамение материнства, – повторила про себя Сагадат. – Это ещё что такое?» И тут до неё дошло: перемена, которую она в себе обнаружила, это и есть то, о чём говорит Мансур. Она смущённо покраснела. Мансур продолжал игру:
– Это мягкость, нежность, доброта, написанные на твоём лице. Они изливаются из твоих глаз, из уголков твоих губ.
– Ты не очень-то нахваливай меня, – сказала она, смеясь, – а то Габдулла станет ревновать.
– Что же здесь такого, – возразил Мансур, – разве у меня нет права восхищаться красотой? Красота от Аллаха, все имеют право слушать прекрасный голос, любоваться красотой женщины или девушки, радоваться её привлекательности. Это право никто не сможет у меня отнять – ни Габдулла, ни Габдрахман, ни Дамин, ни Мухамматэмин. Чтобы грубую жизнь сделать красивой, природа создала яркие цветы, нежные ароматы, прекрасные голоса, которые проникают в самую душу и будоражат её. Мять цветы, заглушать нежный аромат – великая неблагодарность, преступление, такое же, как прятать красивую женщину в мешок, как это делают на Востоке!