Лишь добравшись до дивана, она почувствовала, чего стоил ей этот визит. В голове, во всём теле была тяжесть, ноги дрожали. Она легла, не раздеваясь, как была. Всё вокруг плыло в тумане, она не могла бы даже сказать, во сне видела всё это или наяву. Казалось, она плывёт куда-то, едет, летит. Голова будто забита чем-то очень тяжёлым – не то ртутью, не то чугуном, перед глазами маячили какие-то несуразно длинные и очень грузные женщины. В ушах стоял знакомый гул голосов. Она ощущала, как кто-то мял и давил её. Боль сделалась невыносимой. Сагадат крепилась изо всех сил, но терпеть было невозможно, и она закричала. Прибежавшие служанки увидели, что глаза её испуганно расширены, а сама она корчится от невыносимых страданий. Ярко-красная кровь, проступившая сквозь белое платье, объяснила им всё. Позвали старых повитух, акушерок, докторов, но увидеть долгожданное дитя Сагадат не пришлось: во время ранних родов недозрелый ребёнок погиб. Сагадат несколько месяцев провела в постели.
Когда Сагадат поднялась, она была похожа на тех семерых путников из сказки, которые несколько лет пробыли в пещере. Жизнь в Казани за это время изменилась настолько, что её невозможно было узнать: люди думали и говорили совсем не так, как прежде. Все их планы, все действия стали другими, с уст не сходили разговоры о событиях на войне, даже значения слов приняли совершенно иную окраску, люди перестали заниматься каждодневными своими заботами, все будто сбились с троп, по которым шагали раньше, каждый вёл и чувствовал себя так, словно в одиночку готовился отметить великий праздник – гает или провести заупокойный ритуал близкого ему человека. Мир перевернулся вверх тормашками, в обиход были приняты какие-то новые слова, новые названия, появилось множество новых мнений, новых взглядов. Все говорили о каких-то неслыханных доныне, непонятных Афу, Куруки, Ялу, Кубане, Мукдене, каждый, заслышав фамилию Куропаткина или прочие подобные имена, заливался смехом, словно видел перед собой малыша, вырядившегося в отцовские одежды и вообразившего себя «взрослым». И те, кто до сих пор считал Россию сильной, самой мощной державой, а русское войско самым непобедимым, смотрел на генералов, державших раньше города в страхе, на их солдат, которые маршируют под громкий бой барабанов, как на кукольный балаган. Всё изменилось, всё перекрасилось в другой цвет, всё поменяло маски. Война, которая шла где-то очень далеко, в местах, названия которых и выговорить-то нельзя, изменила всю жизнь. Слова, их значения, планы, правила, законы, казавшиеся устоявшимися и вечными, – всё расшатала война, подорвала отношения между народом и властью, отношения между войной и армией, – всё вывернула наизнанку.
Не узнать было и людей. Кто-то заделался дипломатом, читал газеты, старался приукрасить новости и разносил их в таком виде по улицам и домам. Россия, которая раньше была так мало осведомлена и походила на затхлую комнату без свежего воздуха, теперь утопала в новостях, которые летели, обгоняя друг друга, и становились всё интересней. Люди с жадностью кидались на новости, зарывались в них. Сбитые с ног новой волной сообщений, они барахтались в них, задыхаясь, и старались вобрать в себя как можно больше информации. Новости каждому были, что кусок мяса голодающему, тарелка жирного супа. Вместо привычного представления о мощи армии, об уверенных в своих силах войсках новости сообщали о полной их непригодности и бездействии; вместо надежд на опытность генералов, их умение вести войну звучали обвинения в невежестве, грубости, в пораженческих настроениях. Изменился смысл всего, значение каждого слова. Для таких, как Мансур, которые давно ощущали перед собой непреодолимую преграду, но вначале не вполне понимали, что это такое, завеса истины приоткрылась. Они поняли, наконец, кто мешает им идти вперёд. Они произвели переоценку слов «друг» и «враг» и нашли новые пути, задумали новые планы. Узнать Казань и в самом деле было невозможно. Сагадат не узнавала Мансура, который, по уши уйдя в политику, рассуждал о Маньчжурии, и, глядя в карту, бормотал: «Левые войска генерала Курукина здесь, а правые войска Куропаткина там. Если Куропаткин передвинется сюда, то Курукин переместится туда…»; не узнавала друзей Мансура; не узнавала и Габдуллу, который общался теперь с какими-то офицерами, проводил с ними целые дни, не приходил даже обедать, без конца толковал об овсе, сене, брал с офицеров деньги. Всё это было чуждо ей. Она не разбиралась в этом море новостей, а потому чувствовала себя ущербной, глупее других.