Вдруг кто-то прокричал:
– Марсельезу!
За ним дружно завопил весь зал:
– Марсельезу! Марсельезу!
Одна из девушек выступила вперёд, прочие подняли скрипки. Кто-то из толпы приказал:
– Встать!
Народ поднялся, как во время намаза после слов: «Аллаху акбар».
– Шапки долой! – последовала новая команда.
Мужчины обнажили головы. Заиграла музыка. Зал наполнился волнующей, бодрой мелодией «Марсельезы», которая звала людей вперёд, будила их гражданскую страстность. Музыка взбудоражила зал, одинаковым огнём воспламенила сердца людей. Но вот отзвучали последние ноты. Люди, как безумные, принялись хлопать в ладоши. Кто-то крикнул:
– Ещё!
Зал дружно поддержал:
– Ещё! Ещё!
Встали, мужчины сняли шапки, снова зазвучала музыка. Кто-то запел басом. К нему присоединились другие, ресторан заполнился звуками вдохновенного, сильного хора. Все, кто там был, будто приносили клятву умереть за народ, без сожаления пожертвовать собой ради свободы. Музыка звучала трижды. Наконец народ затих.
Один человек поднялся и крикнул:
– Господа, помянем тех, кто погиб в борьбе за свободу.
Поднялся большой траурный флаг. При виде чёрного флага в душах людей поселилась печаль. Вслед за ней вспыхнула жажда отмщения. Мужской голос снова запел басом. Песню подхватили все. Зал наполнился грустной и вместе с тем полной мужества и ожесточения песней. Песня смолкла. Не успел народ успокоиться, как послышался плач. Все стали смотреть по сторонам. Вот откуда-то послышалось:
– Воды, воды!
Двое мужчин под руки вывели из зала девушку, бившуюся в рыданиях. С быстротой молнии разнеслась весть: «Её жених умер в тюрьме, объявив голодовку». Жажда мести вспыхнула с новой силой. Тут же поднялся большой красный флаг. Человек встал и предложил выбрать председателя. Выбрали. Начались выступления. Люди говорили горячо, ярко, возбудив весь зал, который теперь был похож на муравейник, в который воткнули палку.
Речи вызвали в Сагадат незнакомые ей раньше мысли и чувства. Преисполнившись возмущения и гнева, она, забыв о себе, вместе со всеми клеймила каких-то людей, какие-то органы власти. Как все вокруг, она слушала ораторов с полным доверием, проникалась их жаром и задором. Когда человек со слезами в голосе рассказывал о зверствах властей, о людях, которые терпели насилие и гибли, плакал весь зал, и она плакала вместе со всеми.
Вот снова прозвучали гневные, сильные слова, были приняты резолюции. Опять, завораживая всех, прозвучала «Марсельеза». Возбуждение людей достигло предела, когда вдруг раздалось:
– Полиция!
Этот крик, как удар молнией, отрезвил людей, которые только что верили, что старой власти пришёл конец. Оказалось, она ещё жива. Открытие это в одних породило страх, в других – злость.
Зал кричал:
– Смерть полиции!
Люди с ещё большим подъёмом запели «Марсельезу».
Людской поток устремился к выходу. Его встретили городовые, с двух сторон выстроившиеся стеной. Вот послышались крики и свист нагаек. Откуда-то выскочили конные казаки и стали избивать людей плётками. Улица наполнилась женскими воплями. Сагадат приостановилась, полная сочувствия, как вдруг на них с криками и бранью ринулись сразу несколько конных казаков. Народ побежал. Казаки, подскочив, взмахнули нагайками, но Мансур успел втолкнуть Сагадат в открытые ворота. Удар, который предназначался ей, пришёлся по воротам. Девушку, которая бежала позади Сагадат и тоже хотела юркнуть в ворота, казак вытащил и начал хлестать. Она кричала от боли. Тут из дома выскочили люди с дубинками и поленьями, собираясь отбить девушку, но казаки бросили её и принялись избивать других.
Всё, что видела Сагадат, лишь подтверждало справедливость услышанного. Возмущение её было безмерно. По дороге домой она взволнованно рассказывала Мансуру о своих впечатлениях. О Габдулле, о своих собственных проблемах она совсем забыла.
Вдруг Сагадат умолкла, издали вглядываясь при свете фонаря в мужчину, который шёл под руку с русской женщиной. Она, словно летящий на всех парах локомотив, резко остановленный тормозами, застыла на месте. Тело её начало дрожать. Не сразу поняв, в чём дело, Мансур увидел Габдуллу с женщиной, которые входили в гостиницу. Сагадат, вопросительно посмотрев на Мансура, спросила:
– Он?
Мансур, словно судья, которому предстояло приговорить к смерти семейное счастье, сделав усилие, выдавил из себя: