– Габдулла доказал, что жить по-прежнему не получится. Если до сих пор у нас всё было хорошо, так только из-за моей доверчивости. Как же после всего, что было, жить по-прежнему? Будем жить, и со стороны это, возможно, кому-то покажется жизнью, а что же на самом деле? Одна видимость. И я должна мириться с этим? Жить, обманывая себя? И чего ради? Если бы дети были, сказала бы – ради них. Но ведь нет их. Для чего же? Чтобы пить чай с вареньем? Ради такой малости? – проговорила она.
Из глаз её снова хлынули слёзы.
– Я понимаю своё положение, – продолжала она. – Куда мне теперь деваться? Пойти в прислуги к тем женщинам, которые насмехались надо мной? Да разве они возьмут меня? А что я ещё могу?
Не успел Мансур ответить, как в дверь торопливо вошёл Габдулла. В глазах тоска, как у приговорённого к смерти, тело охвачено нервной дрожью. Его состояние напугало Сагадат. Взгляды их встретились. Увидев её глаза, полные слёз, Габдулла тоже заплакал. Собрав все силы, он взял руку жены, говоря:
– Прости меня, Сагадат, вина моя не так велика, как ты думаешь!
От её ледяной руки холод передался Габдулле. Он с мольбой смотрел на Сагадат, словно щенок, просящий поесть. Мансур, поняв, что он здесть лишний, неслышно ступая, вышел. Сагадат молчала. Целая буря чувств боролась в ней. Габдулла сел рядом и снова взял её руку.
– Сагадат, Сагадат! – позвал он, готовый выслушать её.
У Сагадат не было сил отдёрнуть руку, говорить она тоже не могла. Даже произнести короткое «прощаю» было трудно. Она сидела холодная и неподвижная, словно изваяние изо льда. Габдулла, чуточку осмелев, обнял её и поцеловал в лоб.
Собравшись с силами, она проговорила:
– Чего ты хочешь?
Ни слова не говоря, Габдулла принялся целовать её, повторяя между поцелуями:
– Прости, прости, Сагадат, я не изменил тебе, прости! Это была глупая выходка, шалость, не больше. Прости!
Напоминание о женщине разозлило Сагадат. Она хотела сказать: «Нет, нет, между нами всё кончено!», – и сказала это, но слова застыли у неё на губах, Габдулла не услышал их. Он продолжал ласкать её, с мольбой заглядывая в глаза.
– Забудь её, Сагадат, забудь, я уже забыл, – говорил он.
Сагадат молчала. Взгляд её упал на пиджак Габдуллы, и она почему-то вспомнила молоденького парнишку на вчерашнем реферате. Он сидел, смешно раскачиваясь, и, как безумный, вопил после каждого выступления: «Браво! Браво!» Волосы его при этом вставали дыбом, как гребешок у петуха. Она улыбнулась. Габдулла принял её улыбку за примирение и воскликнул:
– Так, Сагадат, так! Ну что, успокоилась?
И снова стал обнимать и целовать её. Он взял её на руки, принялся кружить, не давая вставить ни слова, потом понёс в её комнату и усадил там. Сагадат смеялась над его чудачеством. Габдулла продолжал обнимать и целовать её. Освободившись из рук Габдуллы, она хотела сказать то, что собиралась, но язык не поворачивался. Ей стало весело, словно она внезапно нашла то, что потеряла.
Габдулла целый день не отходил от Сагадат. Целый день он придумывал разные забавы, чтобы развеселить её. Ей не нравилось, что всё завершилось слишком просто. Хотя она и ругала себя за отсутствие характера, возврата к утренним мыслям уже не было. К вечеру тучи разбежались окончательно. Солнце семейного счастья Сагадат и Габдуллы сияло вовсю, грело и припекало, совсем, как в летний полдень.
21
Габдулла поклялся, что больше не повторится такого, а Сагадат обещала никогда не напоминать ему о случившемся. Жизнь вернулась в прежнее русло. Наученные горьким опытом, оба стали осторожны, избегали ссор. Последняя размолвка едва не закончилась разрывом, поэтому они боялись и дальше испытывать судьбу, верили, что навсегда покончат со скандалами и не будут огорчать друг друга. Теперь они любили друг друга, были более внимательны. Взяв под контроль слепое чувство, каким является любовь, Сагадат с Габдуллой пытались управлять им – где-то ослабили, а где-то, напротив, усилили его. От этого священное чувство это обрело некую неестественность, выглядело, как длинная рубашка на маленьком человеке. И это было заметно. Всякий раз во рту оставалась неприятная оскомина. Это опять-таки будило в них недоверие друг к другу. Подозрение снова начало точить Сагадат. Уловив в ласках Габдуллы неискренность, она смотрела на него, широко раскрыв глаза, и тем гасила в нём страсть. Порой, когда она сама ласкала Габдуллу, настроение её внезапно менялось. Ей хотелось поцеловать его, но тут же возникала мысль: «А вдруг в это место его целовала та, русская?» Ревность мешала ей наслаждаться жизнью. Иногда в голову приходили вовсе уж мрачные мысли: «Чем так жить во лжи, лучше уж расстаться». Подозрение, ничем не оправданная ревность часто мучили Сагадат, заставляя думать о несчастной своей жизни и плакать. Бывало, довольный удачной сделкой Габдулла радостный возвращался домой, а Сагадат, глядя на него широко раскрытыми глазами, спрашивала: «Что с тобой? С какой русской ты на этот раз гулял?» Иногда он приходил с намерением пойти с Сагадат в театр или на концерт и заставал её в слезах. Понятно, что планы рушились, настроение портилось. Недоверие теперь прочно сидело между ними и разрушало их любовь, не давало наладить нормальные отношения. Всё это влияло на настроение Габдуллы и Сагадат, держало их в постоянном напряжении. В особенности это касалось Сагадат, которая становилась всё более чувствительной и ранимой. По этой причине яркий солнечный день превратился для неё в тёмную ночь. Сагадат выглядела нездоровой, похудела, пожелтела. Видя это, Габдулла стал внимательнее к ней, но её это только раздражало. Снова из ничего вспыхивали ссоры, которые заканчивались слезами Сагадат. В ответ Габдулла хлопал в сердцах дверью и уходил из дома. Жизнь снова превратилась в ад. Положение осложнялось тем, что Сагадат худела на глазах. С наступлением весны они поехали в усадьбу, пытаясь забыть о своих казанских неприятностях, чтобы набраться на свежем воздухе сил и здоровья. Прекрасный могучий Идель, словно сказочный богатырь, лежал перед ними, а из-под снега проступала яркая зелень.