Аул трясло от слухов:
– Убивают такого-то!
– Такому-то дом подожгли!
Всю ночь не затихали рыдания, слёзные причитания, вопли, страшные звуки, похожие на завывания волков. Всё это, как чёрная громыхающая туча, набитая градинами небывалой величины, висело над аулом.
Габдулла был в отъезде. Кроме старого слуги, в доме из мужчин не было никого. Усадьба замерла от страха. Учительница и вовсе слегла. Сагадат, хотя и держалась молодцом, в душе тоже была полна тревоги. Нескольким наиболее надёжным пожилым работникам она велела на работу не ходить. Из аула снова слышались вопли, крики о помощи. Каждую минуту, каждую секунду Сагадат ждала незваных гостей.
Несмотря на разговоры о том, что кого-то грабят, убивают, жгут дома, Сагадат не верилось, что мужики способны зайти так далеко. Зная психологию крестьян, она держалась, не сходила с ума, как горожане, от разгулявшейся деревенской дури.
Во время утреннего чаепития стало известно, что охранника леса Фахри сильно избили. Работники привели залитого кровью охранника и уложили на сеновале. Вскоре после этого, нещадно погоняя лошадь, прискакал полевой староста с окровавленной головой и лицом. Узнав об истории его чудесного спасения, учительница чуть не лишилась чувств. Мало этого, к Сагадат явились два работника – сторож дома со скотником – и заявили:
– Мы уходим, дети у нас, ради твоего добра не станем рисковать головой, – и, не дожидаясь расчёта, торопливо уплыли в лодке за Идель.
Старый приказчик явился, чтобы дать совет:
– Не стоит ли Вам поехать на время в гости к такому-то хазрату?
Сагадат, принявшая решение не трогаться с места, сказала учительнице, которая умоляла её уехать:
– Если хочешь, поезжай, лошадь и лодка готовы, а я остаюсь.
После полудня на дороге показалась кучка людей, направлявшихся к усадьбе. За ними бежала ребятня. Они размахивали руками и что-то орали дурными голосами.
Сердце Сагадат дрогнуло. «Напрасно я не уехала», – подумала она, но быстро взяла себя в руки. Учительница, увидев толпу, упала в обморок. Сагадат, понимая, что грубостью и силой тут ничего сделать нельзя, велела спрятаться приказчикам и охранникам, которые были не в ладах с аулом, а старикам приказала обращаться с мужиками ласково. Народ подходил всё ближе. Голоса звучали всё громче. Вот ввалились во двор, который заполнился криками. Подошли к крыльцу, задрав вверх головы, стали развязно звать хозяина:
– Габдулла-бай! Габдулла-бай!
Кто-то подойдя к двери, принялся барабанить в неё. Слова «Габдулла-бай», приправленные ругательствами, не сходили у них с языка. Послышалось:
– Ага! Струсил! Струсил! Ломай давай, круши!
Сагадат посмотрела в окно. Увидев безумные, как у бешеных собак, глаза людей, которые с горя не соображали, что творили, бородачей, обременённых детьми, она растерялась. Потом, закутавшись в шаль, вышла на крыльцо. Опьяневшие от злости мужики, собиравшиеся расправиться с «Габдулла-баем», разорить его дом, увидев бике, которая недавно так помогла погорельцам, опешили. Те, что стояли на крыльце, сошли вниз. Рты мужиков, исторгавшие ругательства, вдруг захлопнулись на полуслове. Побледневшая Сагадат обвела их глазами и чуть дрожащим голосом спросила, глядя им в глаза:
– Здравствуйте, абзылар, что вам нужно?
Храбрецы, ещё минуту назад сердито надрывавшиеся в крике, стояли, опустив головы, и безмолствовали, словно воды в рот набрали. Видя, что ответа не будет, Сагадат сказала:
– Я слышала, солдат набирают. Да поможет вам Аллах вернуться живыми и невредимыми! А может, ещё и не поедете никуда. Слышала я, перемирие готовится. – Мужики слушали, не поднимая голов. – Что же вы делаете? Время напрасно теряете, ведь ещё и жатва не кончилась, и семена не готовы, вашим жёнам и детям будет очень трудно без вас.
При слове «дети» у многих на глаза навернулись слёзы. Люди, которые только что, обозлившись на весь мир, грязно ругались и готовы были крушить всё подряд, плакали.
Сагадат молча смотрела на них, не зная, что ещё сказать, потом заговорила:
– Будете уезжать, скажите жёнам, если понадобится что, пусть идут прямо ко мне, я сделаю всё, что будет в моих силах. Многие останутся без семян. У нас, слава Аллаху, пока есть, пусть приходят, вернёте, когда живыми и здоровыми приедете домой.
Услышав такие слова, многие подняли головы. Один, захлёбываясь пьяными слезами, запричитал:
– Спасибо, бике! Ты и так уж без счёту помогла погорельцам-то.
Вслед за ним мужики, привыкшие на сходах дружно кричать в угоду старосте, хором завопили:
– Спасибо, спасибо!
Стая голодных волков мало-помалу превращалась в стадо овец.