Сагадат было жаль этих несчастных, вынужденных бросить дома, землю, детей и ехать за тридевять земель, чтобы сражаться с неведомым врагом – Гогом-Магогом. Она представила их дома без хозяина, их детей без отцов, женщин без мужей. Душа болела за всех. Она опустила глаза и увидела, что кто-то из мужиков был бос, кто-то обут в рваные лапти. «Бедные, – думала она, – да как же они в дорогу-то отправятся?» Не от страха, а жалея их, она сказала:
– Вам, наверное, кое-что из одежды понадобится, да и без денег в дороге трудно будет. Вот возьмите, они вам пригодятся. – С этими словами она вынула из ридикюля деньги и отсчитала десять десятирублёвок.
Снова все в один голос запричитали:
– Спасибо, спасибо, – давно забыв, зачем пожаловали, они стояли, не зная, что дальше делать.
– У вас ещё есть ко мне дело? – спросила Сагадат. Никто не проронил в ответ ни звука. – В таком случае, абзылар, всем вам желаю благополучного возвращения, давайте же и дальше будем друг другу хорошими соседями. А жёнам так и передайте, пусть приходят прямо ко мне, если что понадобится.
Люди снова благодарили. Сагадат открыла дверь и ушла в дом.
Мужики ещё постояли некоторое время в задумчивости, потом молча пошли. Шли словно с похорон, повесив головы, сохраняя молчание, а в ауле тихо разбрелись по домам. Злость улеглась. На другое утро со слезами на глазах просили прощения у соседей, кому успели навредить. Слова, произнесённые Сагадат, запали в душу каждому и, прощаясь, они наставляли жён:
– Если что, ступай прямо к бике, она святая, поможет.
Это событие люди пересказывали из уст в уста. Вскоре по всему Иделю стало известно о Сагадат-бике, которая так щедра и человечна.
23
Габдулла, словно капитан корабля, открывший неизвестную землю, с чувством победителя поднялся на пароход. Двухместная каюта, казалось, не вмещала его безмерной радости, он вышел на верхнюю палубу и принялся ходить по ней. Всем своим существом он ликовал и не мог ни о чём другом думать. С лица его не сходила улыбка, он испытывал блаженство усталого путника, добравшегося наконец в жаркий день до прохладной реки и погрузившегося в неё с головой. Габдулла невольно замедлил шаги, будто опасаясь, что светлое, чудесное состояние может покинуть его. Каждая минута продлевала ощущение праздника, и будь его воля, он вообще остановил бы время. Чтобы удержать эти счастливые мгновения, он стал представлять себе полную картину своей победы, подсчитывая в уме, сколько ему удалось заработать. Он вспоминал сделки, которые провернул с начала войны с большой для себя выгодой, но быстро сбился со счёта.
«Нет, – подумал он, – в такой радостный день не стоит забивать себе голову мелочными подсчётами, не стоит дробить большое счастье», и хотел было оставить эту затею, но какой-то бес в голове настойчиво заставлял его продолжать вычисления. Он сдался, снова стал считать и снова сбился. Упрямый бес, как капризный ребёнок, желал видеть победу в полном масштабе. Габдулла не спеша направился в каюту, вынул бумаги и углубился в вычисления. Радость его опять не вмещалась в каюту, и он открыл окна. Большой лист бумаги заполнялся цифрами и всё разбухающими суммами. И чем больше они становились, тем веселее было у Габдуллы на душе. Состояние матери, которое она сколотила благодаря своей жадности в течение двадцати-тридцати лет, он удвоил за какие-то шесть месяцев! Эта мысль наполняла его гордостью, за это Габдулла хвалил и очень любил себя. Он посмотрел на водную гладь за окном и засмеялся. Перебрал в уме, что сделано. Сено, наполовину сгнившее за несколько лет, покрывшийся плесенью овёс такой же давности, лежалая мука вперемешку с лебедой. Вспомнил, как ловко удалось ему всучить всё это, и веселился, очень довольный собой. Он снова посмотрел на цифры. С сотнями тысяч, которые он держал в уме, цифры на бумаге немного не сходились, и это его рассердило.
– Вот если бы всё сошлось в кругленькую сумму с нулями, как бы это было здорово, – сказал он.
Ему показалось, что где-то он продешевил, где-то поставил больше нужного и потерял на этом деньги. Настроение чуточку омрачилось, но он вспомнил, что может поставить ещё миллионы пудов овса, сена и заработать намного больше. Он снова заулыбался: «Может, война ещё не скоро закончится, если Аллаху будет угодно», – подумал он. И тут же упрекнул себя: «Нет, это плохая мысль». Но голос совести был слаб. Габдулла углубился в подсчёт предстоящих своих поставок в казну, и чем больше были цифры, фигурировавшие в них, тем сильнее алчность и ненасытность овладевали им. Как беременная женщина, мечтающая среди зимы о свежей малине, ему страстно захотелось стать миллионером. Он на все лады повторял про себя: «Миллионер Габдулла Амирханович», «Миллионер Габдулла-эфенде» и даже написал эти слова на бумаге. Всё получалось очень красиво и естественно. Он стал думать, как написанное на бумаге можно претворить в жизнь. Доставшаяся ему в наследство от матери жадность возродилась с огромной силой. Он думал о том, что надо увеличить доход от дома, от усадьбы. Часть приказчиков необходимо уволить, уволить также управляющего и на его место взять человека на 30–35 рублей, расходы сократить. Он долго обдумывал эти планы, учитывая всё до мелочей: несколько служанок надо рассчитать, зимой в большом доме не жить, переселиться во флигель, лишнего ничего не предпринимать. Всё сходилось! За счёт всей этой экономии раздражавшая его цифра округлилась! Словно врач, открывший новое снадобье, он снова повеселел и вышел на палубу. Погуляв некоторое время, Габдулла почувствовал, что проголодался, и пошёл в ресторан. Не успел он приступить к еде, как какой-то человек сел напротив и заказал себе чаю. Он некоторое время смотрел на Габдуллу и спросил: