– Вот дура! Вот идиотка! Вот свинья! Ишь, чужим добром как распоряжается! – ругал он Сагадат. Ему стало казаться, что растаскивают всё его имущество, хотят оставить его бедным, несчастным. Габдулла был напуган и вдруг физически стал ощущать голод, как это бывает с людьми жадными. До слёз было жаль добра, которого лишился по милости Сагадат.
– Ну как же с такой женой стать миллионером? – сокрушался он.
С этого дня Сагадат стала его злейшим врагом. Она была как тормоз на его пути к миллиону. Он сердито бегал по палубе и не заметил, как пароход причалил к их пристани.
Увидев во дворе своего дома детей, женщин, которые грузили в телеги по два мешка с зерном, Габдулла испугался, решив что его хотят разорить. Узнав от приказчика, что тот по распоряжению бике выдал жёнам ушедших на фронт людей семена, он нахмурился и, не обращая внимания на Сагадат, которая с улыбкой вышла встречать его, заорал:
– А ну выгружай всё!
Заметив, что крайняя женщина собирается сбежать, он сам схватил её лошадь под узцы и заставил выгрузить мешки. Войдя в дом, стал молча ходить из угла в угол, потом набросился на Сагадат:
– Это кто же позволил тебе бросать на ветер моё добро? – кричал он.
Сагадат никогда не видела Габдуллу таким и сначала опешила, пыталась объяснить, как дело было, но поняв, что старается напрасно, ушла в свою комнату и заперлась там. Габдулла целый день ругался с приказчиками и управляющими, забыл даже о еде. Он всех удивил своей непомерной жадностью, а под конец вызвал у людей злость. В тот же день несколько приказчиков и мельник заявили, что уходят от него и потребовали расчёт. Габдулла никого не стал удерживать и осыпал их бранью. Досталось даже леснику, который после побоев только-только поднялся с постели:
– Почему плохо глядел за лесом?!
Полевого старосту крыл и сволочил за то, что позволил аулу бесплатно пасти в его поле скот. Чтобы привести усадьбу в порядок, он решил остаться, строил какие-то планы, повсюду встревал в дела. Так и не поев толком, не поговорив с Сагадат, лёг спать.
Ночью на лугу загорелись пять или шесть стогов сена. От яркого зарева проснулись все. Увидев это, Габдулла, как шальной, метался от окна к окну. Он был похож на бешеного медведя в клетке. В отсветах пожара его волосы, усы, лицо приняли ярко красный цвет, глаза сделались страшными. Сагадат молча смотрела то на охваченные пламенем стога, то на обезумевшего от жадности Габдуллу, и о чём-то думала. Она видела, какими разными они с Габдуллой стали. Ей была понятна месть несчастных женщин, которые подожгли стога за то, что Габдулла забрал у них семена, а поведение мужа удивляло. Вскоре с другой стороны вспыхнули ещё четыре стога. На красном лице Габдуллы обозначился ужас. Из дома, освещённого заревом, вышли два приказчика. Увидев Габдуллу, они сказали:
– Они ещё покажут, как отбирать у них семена! – и ввернули парочку слов, которые нельзя вставить в книгу.
А ещё добавили:
– А ведь горит! Давай кричать «ура»! – и они закричали «ура».
Габдулла побагровел и стал трястись от бессильной злобы. Глаза его встретились с глазами Сагадат, которая стояла у другого окна. В её спокойном открытом взгляде, уверенном в своей правоте, Габдулла прочёл, что сам во всём виноват, что сено горит только из-за его жадности. Он отвёл глаза, не желая принять обвинение. Взгляд чёрных глаз Сагадат не покидал Габдуллу. На другой день, послушавшись совета старого управляющего, боясь, как бы огню не предали усадьбу, он изменил своё решение. Вызвал приказчиков и оставил их на службе. И к Сагадат стал относиться мягче. Габдулла, это соединение трусости и жадности, был отвратителен Сагадат, примирения на этот раз не состоялось. Он так и уехал, не объяснившись с ней.
Габдулла успокоился, страх его прошёл, осталась только алчность. Мечта сделаться миллионером овладела им с новой силой. К Сагадат, которая мешала ему жениться на дочери миллионера, он стал относиться с ещё большей враждебностью.
Если до сих пор что-то удерживало их друг возле друга, то теперь оборвалась последняя нить. Габдулла считал себя отныне свободным человеком и стал вести себя соответственно: отыскал где-то продажных русских женщин и вернулся к прежнему забытому образу жизни. Мнение Сагадат, всегда придирчиво оценивавшей его поступки, перестало его волновать. Последняя дорожка к сердцу Сагадат исчезла для него. Он с облегчением перевёл дух, освободившись от её невидимого контроля. Как пёс, сорвавшийся с цепи, он пустился во все тяжкие, стал безудержно предаваться разгулу. Иногда в такие дни он, хотя и вспоминал Сагадат, но уже не боялся её взгляда, который раньше сдерживал его. На её немой укор: «Как же тебе не стыдно?», он дерзко отвечал: