– А вот так! Почему ты помешала мне стать миллионером? – и заливался смехом, довольный, что мстит ей.
Сагадат тоже поняла, что их уже ничто не связывает, казалось, она покончила с делом, которое больше не приносило удовольствия. Вечерами, когда она оставалась одна, душа её уже не болела, как раньше, за мужа: «Как там Габдулла, не голоден ли? Служанка Асма хорошо ли кормит его, не заносил ли одежду, не заболел ли?» Ей было теперь неприятно даже имя Габдуллы и вспоминать этот сам собой закончившийся эпизод жизни не хотелось. Нарыв прорвался, не причинив боли. Ей порядком надоело всё это. Проблема стала привычной, потеряла остроту. «Да будь, что будет», – решила она без всякого сожаления. Замужество перестало тревожить её.
С отъездом Габдуллы она снова взялась за учёбу. Жизнь потекла по-прежнему. Бедным женщинам, приходившим из аула, она не переставала помогать, но давала что-то из своих вещей – старые платья, старую обувь, в хозяйственные дела усадьбы больше не вмешивалась. Работы у крестьян в поле было много. Заниматься поджогами они перестали, зато снопы в поле стали пропадать чаще, и деревья в лесу рубили нередко. Но приказчики смотрели на это сквозь пальцы, так что отношения между аулом и усадьбой внешне оставались мирными. Однако разговоров по поводу земли, леса, лугов становилось всё больше. Старики стали говорить, что, мол, угодья эти раньше принадлежали аулу, а хозяева усадьбы захватили их только потому, что подкупили начальство. Молодёжь верила им и только выжидала случая, чтобы отомстить.
Пришла осень. Сагадат решила держать экзамены по предметам, которые изучала, и получить свидетельство. Когда настало время, она вместе с учительницей поехала в Казань, чтобы подать прошение. Габдуллы в Казани не было, поэтому, не советуясь с ним, она написала прошение и пошла к начальнице женской гимназии. Пожилая, представительная, очень опрятно одетая начальница приняла их у себя в кабинете. Оказалось, что она тридцать лет работала учительницей в Казани, столице татар, за это долгое время у неё в гимназии получили образование две дочки татарских мурз, но ей никогда не приходилось видеть, чтобы богато одетая женщина обращалась к ней с подобной просьбой. Это её очень удивило. Начальнице были не чужды настроения старых народовольцев:
– Вот и татары стали просыпаться, – широко улыбнулась она, – потянулись к гуманизму и прогрессу.
Она ласково стала расспрашивать Сагадат, кто она. Сагадат, быстро освоившись, давала полные ответы. Увидев, что Сагадат в своём прошении просит аттестовать её за два класса, начальница была удивлена. Взяв бумагу в руки, она помолчала, потом сказала:
– Два класса – это так мало, там и знаний очень мало, и прав нет никаких. Не лучше ли будет держать экзамены за четыре класса?
– Думаю, что для этого у меня мало знаний, училась я дома, бессистемно.
– Не думайте, что четыре класса так уж много, это очень скромный объём знаний. – И стала задавать Сагадат вопросы. Выслушав, сказала: – Вполне, вполне достаточно. Будете сдавать за четыре класса!
Сагадат не ожидала ничего подобного и покраснела.
– Может, я и знаю предметы, но мой русский ещё слаб.
– Знаю, знаю, – сказала начальница, – вы же не русская. Вот я семь лет училась в институте, несколько лет подряд весной ездила во Францию, сколько книг прочла. И всё же французским владею не в совершенстве. Мы это понимаем. – И велела переписать прошение прямо при ней.
Сагадат переписала и, попрощавшись, пошла к двери. Ей вдруг стало очень хорошо и радостно. Появилась надежда. И всё же было страшновато: вдруг не выдержит экзамен, вдруг не сумеет ответить на вопросы. В оставшиеся две недели она занималась в два раза усерднее, чем раньше, учила утром, учила вечером, грамматику запомнила наизусть. Написала множество диктантов, решила огромное число задач. Наступил день экзамена. Волнуясь, она пришла в гимназию на два часа раньше времени, дома никто не знал, куда она пошла. Начались экзамены. Сначала писали диктант. Сагадат чувствовала себя очень неуютно среди тринадцати-четырнадцатилетних девочек. Всякий раз, когда её окликали, терялась под пристальными взглядами людей. Настала её очередь отвечать по грамматике. Она вышла к длинному столу, покрытому зелёным сукном. От волнения она вся дрожала, всё перед глазами плыло, и люди сливались с зелёным сукном. Сагадат раскаивалась, что подала прошение. Тут кто-то, смеясь, спросил:
– Так Вы тоже пришли?
Сагадат подняла голову и, увидев начальницу, немного осмелела. Она почувствовала себя пленником, который в стане врагов внезапно встретил друга детства. Чтобы дать ей возможность справиться с волнением, начальница спросила её о чём-то, не имеющем отношения к экзаменам. Потом сказала что-то по-французски своему соседу и сама стала задавать вопросы. Сагадат снова всполошилась, однако вопрос оказался лёгким. Справившись с ответом, она успокоилась. Сагадат отвечала на все вопросы, но в одном месте неверно построила предложение и, заметив свою оплошность, залилась краской. Отвечая на следующий вопрос, она запнулась, не сразу вспомнив нужный глагол. Начальница, улыбаясь, подсказала. Лоб Сагадат покрылся испариной. Она пыталась успокоить себя, но из этого ничего не получалось. Тогда она стала ругать себя, и разволновалась ещё больше. Вот вопросы стала задавать учительница литературы. Сагадат отвечала очень хорошо, даже испарина прошла. Ей велели прочитать стихи – прочла. Велели писать на доске – написала. Проделала анализ предложения с помощью правил синтаксиса и морфологии. Попросили пересказать рассказ. Сагадат начала говорить, но слов не хватало. Она испугалась, что экзамен ей не зачтут, и опять покрылась капельками пота. Начальница снова сказала что-то своему соседу по-французски. Тот спросил: