Какой-то голос корил её за бесстыдство. Сагадат снова покраснела, но зато теперь она знала, как прелестно её тело, и это веселило её. Она опять услышала врезавшиеся в память слова: «Ягоды малины черноплодной очень хороши. Вишня красная», – тихо поднялась и начала одеваться. Подошла к зеркалу, чтобы привести в порядок волосы, и, увидев на полу рубашку, снова покраснела. Ей отчего-то захотелось петь. Она запела. Умылась, оделась, продолжая петь. Пела даже за чаем. В конце чаепития служанка принесла несколько писем и оставила на столе.
Сагадат, напевая, стала перебирать письма. Машинально надорвала узкий конверт и вынула письмо. Скользнув взглядом по тексту, поняла, что адресовано оно Габдулле. Хотела положить на место, но почерк был женский. В глаза бросились два-три подозрительных слова, захотелось прочитать. Продолжая напевать, она стала водить глазами по строчкам. Не прочла и двух строк, как песня её смолкла. Ещё через две строчки дыхание участилось, а через следующие две строки что-то перехватило ей горло, и глаза наполнились слезами. Из письма она узнала, что какая-то женщина родила в Ново-Татарской слободе ребёнка от Габдуллы и умоляла его дать ей денег. Новость была столь неожиданной, что Сагадат растерялась. Она начала смеяться, но смех её больше смахивал на плач, затем пришла досада. Только что она испытывала гордость за свою красоту, а теперь ей казалось, что всю её вываляли в грязи. Сагадат, за лето охладевшая к мужу и успевшая отвыкнуть от него, кипела от негодования, ревности и унижения. Полная противоречивых страстей – враждебности, любви и ревности к Габдулле, она пошла в его кабинет. Там за три недели его отсутствия собралось много писем. Сагадат стала разбирать их. Словно человек, который сам себя обрекает на мучения, она дрожащими руками перебирала конверты, откладывая в сторону казённые с печатями и адресами каких-то фирм. Выбрала аккуратный небольшой конверт. Недолго думая, с треском вскрыла его. Запах духов и корявый почерк задели её самолюбие. Из письма она узнала, что какая-то русская женщина зовёт Габдуллу к себе и просит деньги на содержание квартиры и магазина.
– Ах, так она у него не единственная! Он ещё и русских содержит! Вот ещё письмо, вскрыть или не стоит?
Вскрыла. Оказалось, от их прислуги Минлесылу, которую он недавно уволил. Она тоже писала о бедственном своём положении и просила деньгами помочь добраться хотя бы до своего аула! Может, есть ещё кто-то? Может, за каждым из оставшихся писем скрывается какая-нибудь продажная русская баба или служанка, которые просят денег, зовут на свидание, сообщают о рождении ребёнка, может, погубленные им девушки жалуются на свою судьбу? Довольно, хватит и того, что узнала! Как лошадь, везущая в гору тяжёлую повозку, хрипит, задыхаясь в тесном хомуте, так и Сагадат упала в кресло, не имея сил тащить свой груз дальше. Болело всё тело, будто избитое, раскалывалась голова. Глаза Сагадат были сухи, в голове ни единой мысли.
Дверь открылась. Сагадат вздрогнула и подняла голову. Это были Габдулла с маленькой дорожной сумкой и Мансур, который широко улыбался ей. Голова Сагадат кружилась, она не спускала глаз с мужа. Габдулла, который обманывал её, этот жадный Габдулла, променявший её на каких-то служанок, уличных потаскух, был ей отвратителен. В его глазах, во всём его облике было столько лжи, что он представлялся ей грязным животным. Габдулла, почувствовав недоброе, сказал:
– Здравствуй, Сагадат, что делаешь?
Его голос был неприятен ей. Сагадат поднялась, словно собиралась делать что-то очень важное, и заговорила, тут же почувствовав облегчение, словно сбрасывала с души тяжкую ношу:
– Я читаю письма твоих любовниц! Обманщик! Вот тебе, получай, распутник! – и швырнула ему в лицо письма, лежавшие перед ней. Конверты разлетелись по всей комнате. Габдулла оторопел. Мансур сделал шаг назад. Сагадат медленно пошла к двери, пронзив Габдуллу убийственным взглядом. В дверях обернулась и крикнула:
– Подлец!
Потом тихонько пошла к себе. Увидев Мансура, торопливо сбегавшего по лестнице, окликнула его:
– Мансур-эфенде!
Услышав собственный голос, она не узнала его. Мансур пошёл за ней. В комнате Сагадат сказала: