Халим ничего не понял, но старательно повторил всё слово в слово.
Учитель снова задался вопросом:
– Так почему автор употребил слово «бедан»? Почему не просто «дан»? А потому, что «бедан» означает: «знай твёрдо», тогда как «дан» – просто «знай». Выходит, автор желал, чтобы каждый начинающий твёрдо знал. А если так, то почему он не употребил здесь слово «бехан»? Почему предпочёл «бедан»?…
Халима вдруг охватила тоска, с новой силой захотелось домой. «Откуда мне знать, почему он предпочёл? – думал он. – Я и в глаза-то этого всемилостивейшего ни разу не видел!» Хотелось высказать это учителю, но тот смотрел слишком строго, и говорить расхотелось.
Учитель:
– Ответ таков: потому что «Аз хандан данестан лязим намиаяд, или аз данестан хандан лязим миаяд». Иначе говоря: «Незнание от невежества не грех, а вот невежество от незнания – грех». Ну, и почему это «асгадека Аллахе Тагаля фиддарайн»? С какой целью «фиддарайн»?
Халим снова ничегошеньки не понял, как ни силился переварить всё это в своей голове. Было скучно, и он перестал слушать. Учитель ещё что-то говорил на диковинном своём языке, и урок наконец-то закончился. Халим вынул из кармана трёхкопеечную монету и протянул учителю.
– Пусть знания принесут тебе пользу, – сказал тот и, пошептав молитву, добавил:
– Есть книга толкования этого, оттуда всё и перепиши.
Халим отошёл в сторонку. Он пытался вспомнить, что говорил на уроке учитель, и ничего вспомнить не смог. Не зная, чем заняться, он стал наблюдать за чайдашем, который, сидя перед учителем и прикрыв глаза, говорил нараспев:
Слушать его было приятно, слова, произносимые шакирдом, казались Халиму необыкновенными, такими звучными и красивыми. Он с радостью подумал: «Вот скоро я так же стану учить это „фарра, фарра, фарру“». Ему казалось, что смысл жизни заключается в том, чтобы твердить это «фарра, фарра, фарру»… Когда чайдаш освободился, Халим взял у него книгу толкования, достал из сундука перо, зачинил его и принялся переписывать в тетрадь. Когда кончил, мальчишек собралось очень много. Некоторые сидели на полатях и там твердили урок.
Снова послышалось знакомое: «Эс-с». Халим живо спустился с полатей. Учителя и шакирды постарше, сунув книги под мышку, стали выходить в соседнее здание медресе. Здесь остались одни подростки. Вот один городской мальчишка вынул из-за пазухи кубыз и стал наигрывать. Шакирды слушали, столпившись вокруг. В другом углу затеяли игру «Кто ударил?». Возле печи играли в «Угры-тугры». Два шакирда, подражая важным хазратам, принялись похаживать вперевалку, уперев руки в боки. Двое других изобразили с помощью длинного полотенца всадника и лошадь. Вот они подскочили к печке, и «лошадь», вскричав «и-го-го!», стала лягать всех налево и направо. Один мальчишка, схватив с полатей подушку, начал лупить ею «лошадь». Другой, скрутив полотенце, без разбору, подряд стегал им шакирдов. Тут какой-то сорванец ловко, как кошка, вскочил на полати и стал сбрасывать вниз подушки. Шакирды ловили их и набрасывались друг на друга. Халим, вначале молча наблюдавший за потасовкой, загорелся и, схватив подушку, тоже принялся охаживать ею драчунов. Бой кипел вовсю, разгораясь всё больше. Все подушки с полатей были сброшены. Медресе превратилось в сущий ад, пыль летала клубами. Вдруг кто-то из мальчишек закричал:
– Кадий идёт!
Ещё не все поняли, в чём дело, как в дверях появился бородатый шакирд.
– Идиоты! – заорал он.
Мальчишки застыли на месте, кто как был: кто, подняв над головой подушку, кто лежал, поверженный, на полу, кто стоял, вцепившись в товарища.
– Кто это затеял?! – кричал кадий.
Каждый старался свалить вину на другого. Отобрав человек тридцать-сорок, кадий скомандовал:
– На пол!
Халим попался тоже, потому что в руках у него была подушка. Бородатый стегал всех плёткой, да так яростно, что только свист стоял в воздухе.
– Кади-абыем, кади-абыем, миленький! – кричали его жертвы жалобными голосами. Но мучитель был глух к мольбам и продолжал лупить изо всех сил. Когда очередь дошла до Халима, бородач заорал:
– Ах ты, вонючка сопливая, не успел появиться, а туда же, блудить начал! – и протянул его плетью по спине. От жгучей боли из глаз посыпались искры. Халим извивался, стараясь увернуться от ударов, но они сыпались, не давая возможности вставить слово в своё оправдание.
– Кадий-абыем, не играл, не играл я…
Третий удар, четвёртый… Брызнули слёзы. Потирая спину, которая горела огнём, Халим отошёл к печке и присел. Мальчишки сидели, уставившись в книги, делая вид, что читают. Халим тоже взял исписанный лист и поднёс к глазам. Но ему было не до чтения. Сердце колотилось, к горлу подступала тошнота, домой хотелось больше, чем когда-либо. Не в силах сдержать слёзы, которые ручьём лились из глаз, он влез на полати и отдался своему горю.