Внесли самовары, все уселись пить чай. Халим сидел в окружении чайдашей. К ним со своими шакирдами присоединился хальфа из флигеля. Кроме миски Халима с мёдом и маслом, здесь всюду были рассыпаны курага, изюм, орехи, пряники, конфеты. Душе было радостно смотреть на всё это богатство!
Разлили чай. Послышался весёлый треск раскалываемых орехов. Куда ни посмотри, над самоварами клубился, поднимаясь к потолку, густой пар, всюду светились радостные лица. Халим со своим чайдашем, вплотную прижатые в тесноте друг к другу коленками, с наслаждением поедали райские яства.
Но вот неожиданно где-то заплакал младенец. Похоже, это был препротивный ребёнок! Оказалось, шакирд, сидевший недалеко от общего саке, прикинулся дурным ребёнком. Он опрокинулся на спину, дрыгал в воздухе ногами и, кривя губы, гнусавил:
– Мама, я есть хочу! Хлеба, каши дай мне! Мама, я на горшок хочу!
Медресе дружно грохнуло, один Халим с удивлением озирался по сторонам, не понимая, что происходит.
– Да это же шутка! – успокоил его чайдаш. – Сегодня много будет таких розыгрышей.
– Ага, понятно, – сказал Халим и стал с интересом ждать, что же будет дальше.
Не успели выпить по чашке чая, как в дверях появился нищий.
– Ассаламегалейкум! – поздоровался он. – Давайте-ка, помолимся, – и воздел руки. – Да пошлёт вам Аллах много милостей и достатка! Сына вот в солдаты забрали, дочку зять выкрал, пожалейте меня, подайте милостыню, – затараторил он, протянув руку.
Шакирды снова засмеялись, а Халим опять ничего не понял.
– О Аллах, ходжа Багаутдин, да будет ему земля пухом… – продолжал говорить нищий жалобным голосом. Кто-то дал ему орехов. – О аминь, аминь, – запричитал он, воздев руки. – Мне бы Фатыму теперь, дочку атнинского муллы, ох и обнял бы я её крепко-крепко. И больше мне ничего не надо! Аллах акбар!
Шакирды снова прыснули. Чаепитие между тем шло своим чередом.
Но вот, напившись чаю, люди стали покидать свои места. Шакирды живо всё убрали. Было слышно, как за стеной позвякивает посуда… Шакирды постарше устроились на сундучках, мелюзга расположилась прямо на полу возле печи. Плешивый шакирд, изображавший младенца, и Хромой приглашали всех сесть. На середину вынесли стол, на него положили медный поднос с чайными ложками и ключами. Стол окружили шакирды – большие и поменьше. Лампы пригасили, и раздался громкий стук и бряцание металлических предметов на подносе. Несколько шакирдов с кубызами в руках приготовились играть.
7
Кубызы затянули длинную мелодию, которая сопровождалась бряцанием медного подноса. Кубызы с высокими и тонкими голосами, напоминавшими плач грудных детей, выводили мотив старинной песни. Ключи и ложки, сопровождая кубызы звяканьем, казалось, старались придать их слабеньким голосам силу. Вокруг сделалось очень тихо. Взрослые и дети, учителя и мальчишки – все, казалось, растворились в мелодии, которая журчала, напоминая о давно прошедших событиях, заставляя страдать и радоваться, наполняя сердца надеждой.
Кубызы продолжали петь тонкими голосами, увлекая шакирдов в какие-то переживания, далёкие от надоевших своим однообразием будней медресе. Слабые и простенькие звуки откликались в изголодавшихся по красоте детских душах, рождая в них чистые добрые чувства, воскрешая в памяти прекрасные мелодии народных песен. Они оживляли в их воображении самые дорогие мгновения их короткой жизни.
Вот поднялся мальчик-башкир и стал выводить мелодию высоким чистым голосом. К нему присоединился ещё один шакирд – песня зазвучала громче. Теперь поднос своим грубым бряцанием лишь мешал пению, которое, как незамутнённый родник, изливалось из самой глубины детской души. Подносу, как видно, стало жаль песни, и он, наконец, умолк. И кубызы уже не поспевали за причудливыми поворотами старинной мелодии, прерываемой время от времени возгласом: «Хай!» Будто извиняясь: мы, мол, не виноваты – это деды не умели придумать более совершенный музыкальный инструмент, – они тоже затихли. Певцы, казалось, свободно вздохнули, вобрали в себя свежего воздуха, и голоса их, словно вырвавшись из оков, зазвучали звонче прежнего, взлетели выше, тянули и переливались так, что у слушателей захватывало дух. Неслыханные до сих пор дивные песни, их слова будоражили души шакирдов, будили в них незнакомые мысли, чувства, переживания. Они увлекали в иной, не похожий на медресе, счастливый и радостный мир. Юношам казалось, что они резвятся среди самых красивых и ярких цветов, какие только есть на свете, вместе с птицами и бабочками кружатся над лесами, озёрами и реками. Они обнимали в мечтах нежных юных красавиц… Но временами их пронзала боль, навеянная горькой, голодной башкирской долей. Из лучистого, сладкого сна их швыряло в бездну угрюмой безысходности. В такие мгновения души страдали, мучились и рвались от тоски, и слёзы невольно наворачивались на глаза.