– Дорогу хазрату, дорогу дайте! – кричал Хромой.
Слепца проводили в конец зала и усадили пить чай. Халим с удивлением наблюдал за происходящим и вдруг услышал скрипку, вернее звук, вызванный мягким прикосновением смычка. Слепец настраивал свой инструмент. К дверям выставили караул, ворота заперли на засов. И вот в полной тишине запела скрипка. Мелодии сменяли одна другую: протяжная песня уступала место весёлой плясовой, татарскую песню сменяла башкирская. Взрослый шакирд, который вчера во время урока задал одному из младших трёпку, затянул песню. Потом пел тот самый голосистый мальчишка, а за ним три шакирда, раскрыв «Мухаммадию», стали нараспев читать её под звуки скрипки. На смену песням спешили пляски, за плясками снова звучали песни.
Время было позднее – заполночь или где-то около часа ночи. Казалось, голова Халима распухла от всего увиденного и услышанного, от пения скрипки заложило уши. Он уже не способен был отличить одну мелодию от другой; тонкие, изысканные звуки уже не трогали его – рот то и дело широко открывался, сдержать зевоту не было сил. Он тихонько влез на полати, лёг и, убаюканный голосом скрипки, забылся сном.
8
Шли дни, месяцы. Халим освоился с жизнью в медресе, сделался истинным шакирдом. И с занятиями дела пошли легче. Хотя он по-прежнему не очень-то понимал некоторые мудрёные словосплетения, суть уроков всё же стала доходить до его сознания. Он проштудировал учебник, называемый «Тасриф», приступил к изучению арабского языка и фарси по учебнику «Шархе Габдулла». Освоил спряжения глаголов («бага, ябигу, рама, ярми»), научился красиво нараспев склонять слова, заслужив таким образом репутацию ученика «старательного» и «обнадёживающего». Теперь он чувствовал себя настолько уверенно, что сумел поставить на место одного надоедливого махдума, который досаждал ему, обзывая «мужиком».
Медресе между тем жило своей привычной жизнью. Каждое утро после чая являлся хазрат, а когда он уходил, начинался обед, который чаще всего ограничивался опять-таки чаепитием. Потом шли за водой, творили намаз, снова пили чай, а после начинались занятия с хальфой, позже приходил хазрат, а там, глядишь, и вечер наступал, начинали готовиться ко сну. Так день катился за днём, Халим всё глубже и глубже увязал в этой жизни. В его речи всё чаще проскальзывали арабские слова, и в поведении появились перемены, что всё больше делало его похожим на прочих шакирдов. Хотя был он мужицким сыном, и вся его родня была мужицкой, в душе он теперь не любил мужиков, переживал оттого, что родился в такой семье, и стал задумываться, как бы ему со временем порвать с крестьянскими корнями. Изменился и внешне. Недоедание, скудная пища делали своё: он похудел, лицо покрылось бледностью. К одежде стал относиться внимательней. Наслушавшись всяких забавных историй и россказней о муллах, которыми полнилось медресе, он значительно обогатил свои представления о них. Общение с шакирдами, которые съехались в медресе невесть откуда и повидали немало городов, порядком расширило его кругозор, мир стал казаться куда просторней. Преуспел он не только в чтении, но и в письме: научился строчить письма, где толково излагал свои нужды. Он уже не так сильно скучал по аулу. Заботы, радости, печали и забавы, связанные с медресе, казались ему теперь своими. Он частенько говаривал: «Наше медресе» и чувствовал, что имеет полное право на это.
Так промчалось три месяца. За это время Халим дважды был дежурным – кизю, семь раз отведал розог кадия, не раз был бит мальчишками и сам бивал их, сменил несколько пар плетёных из лыка башмаков, сносил казакин, а также пару носков. И вот в один из дней, когда, совершив омовение, он ждал начала намаза, один из мальчишек ткнул его в спину и сказал:
– Иди, тебя мужик какой-то зовёт!
Халим, думая, что это, должно быть, кто-то из аула привёз ему продукты, вышел во двор и с удивлением увидел замотанного в шарф отца в обсыпанном снегом тулупе. Халим остолбенел от неожиданности. Он протянул руку, говоря: «Здравствуй», и замолчал, не зная, что сказать ещё. Отец пробормотал: «Сынок, сынок», – и тоже замолчал. Так и стояли они, глядя друг на друга. Но вот отец заговорил:
– Я за тобой приехал, сынок.
Перед глазами Халима мгновенно возникли мать, сёстры, братья, снохи, ягнята, блины, оладьи, баня – словом, весь его аул. Всё это, казалось, кричало: «Это я, я!», стараясь захватить себе всё его внимание. Воспоминания захлестнули Халима, и он не сразу смог разобраться в своих чувствах.
– На месте ли твой хальфа? Поди, позови его, – сказал отец.
Халим вспомнил, что начался намаз. Пришлось ждать. Как только намаз подошёл к концу, он обратился к учителю: