Когда-то девушка наполняла радостью весь дом: сейчас этого и в помине не было. Но все же бедная Клара постепенно приободрилась. Она прошла уже через столько испытаний! Несмотря на любовь к дяде, в ней созрело намерение убежать за границу, откуда она могла бы обратиться с призывом к родственникам несчастных жертв «благотворительности».
В помешательстве Клары никто не сомневался. Поговаривали, что старик, гордившийся способностями племянницы, заставлял ее учиться сверх всякой меры. Но этим слухи ограничивались; обоих жалели, не интересуясь подробностями. Тетушка Тротье находила, что девушка чересчур спокойна для сумасшедшей; но ведь, если бы имелась хоть малейшая надежда на излечение, аббат, наверное, послал бы за докторами.
Дядя очень мало говорил с Кларой; та, отпугнутая его холодностью, не решалась подойти к нему, и это было ей больнее всего. Но однажды вечером, когда племянница, пожелав ему спокойной ночи, удалилась к себе, аббат сам, против обыкновения, вошел в ее комнату.
— Клара, дитя мое, мне надо с тобой поговорить, — сказал он.
Удивленная и обрадованная, она, плача, бросилась ему на шею.
— Послушай, Клара! Если ты хочешь, чтобы я любил тебя как прежде, подпиши вот это. Я слишком много страдал последнее время, и жить мне, я чувствую, уже недолго. А ты еще молода, бедная моя девочка, и мне хочется, чтобы ты осталась в живых.
С этими словами он вынул из кармана черновик письма.
— Тебе нужно переписать и подписаться; потом мы отправим это письмо. Лишь при таком условии ты можешь пережить меня.
Клара прочла следующие строки:
«Г-же Эльмине Сен-Стефан.
Ко мне вернулся рассудок, и я прошу у вас прощения за свой бред, плод больной фантазии. В приюте Нотр-Дам де ла Бонгард я не видела ничего такого, что было бы достойно осуждения, и свидетельствую об этом. Я готова, сделать подобное признание и его преподобию Девис-Роту.
— Я никогда не подпишу этого, дядя! — воскликнула Клара. — Это ложь! Я не умалишенная и своими глазами видела все, о чем говорила!
Она хотела продолжать, но старик оттолкнул ее и вышел из комнаты.
В течение нескольких дней эта сцена возобновлялась каждый вечер. Каждый раз аббат уходил, ничего не добившись.
Клара не замечала, как резко изменилось и без того изможденное лицо дяди. Он двигался, разговаривал, но находился в каком-то трансе; его силы поддерживала лишь непреклонная воля. Да, он чувствовал приближение смерти; тетушка Тротье сказала как-то, что аббат выглядит словно вставший из гроба мертвец.
Однажды вечером старый кюре зашел к племяннице позднее обычного. Он выглядел как-то особенно — весь застывший и скованный в движениях, как будто члены его уже окоченели от могильного холода. Клара тоже очень переменилась, недаром сердце старика при виде девушки сжалось. Он запер дверь; затем тяжелыми, но неверными шагами подошел и присел на кровать.
— Бедное дитя мое, маленькая моя Клара, господь послал нам тяжелое испытание. Не будем роптать и не допустим, чтобы из-за нас хулили его святое имя! Я не мог мирволить тебе, не имел на это права. Но мне хочется, чтобы тебе спокойно жилось и после моей смерти. Тетушка Тротье тебе предана; ты уедешь с нею куда-нибудь, только под чужим именем; так будет лучше. А если ты подпишешь письмо, как я тебя просил, то мы безмятежно, как и раньше, проживем остаток моих дней. Поспеши, дитя мое! Мысли мои путаются, и скоро я уже не в силах буду предотвратить зло.
— Но я не могу этого сделать, дядя! Вспомните о несчастных девочках, погибающих в приюте!
Аббат больше не возражал. Ему был важен принцип, а не факты.
— Ну так что ж? Речь идет о создателе, а не об его созданиях. Богохульство ничем нельзя оправдать!
Хотя Клара чувствовала, что неумолимый приговор уже произнесен, она все же попыталась пробудить в сердце старика былую любовь.
— Дядя, мой милый дядя! Помните, как вы любили меня, когда я была маленькой? Как мы болтали вместе, словно сверстники? Что за счастливое было время!
— Да, мне казалось, что я вижу в тебе свою любимую сестру. Бедная моя Клара, вы с нею похожи друг на друга, как две капли воды… Твоя бабушка давно умерла, мать — тоже, я скоро увижу их. И если ты меня не послушаешься, мне придется взять и тебя с собою…
Зазвонили к вечерней молитве, и старик опустился на колени.
— По крайней мере, я спасу твою душу!