– Так, рядовой Длинный, ты там навсегда сдох что ли? А ну-ка живо подъем – трибунал проспишь и без обеда останешься! – требовательно заглянул в палатку Хоу.
– Да иду я, иду уже... О, господи, ну что за жизнь – ни покоя, ни почтения к старому, насквозь больному, изможденному геройской службой человеку – вечно дергают по пустякам, даже в кровный выходной, – недовольно бурча, выбрался на улицу Сплин. – Ну что, братцы, какие новости?
– Главная новость дня – раз уж один широко известный в узких кругах симулянт снова в состоянии в полный рост ворчать, значит какое-то время еще жить будет – народная примета такая, – не упустил случая поглумиться Малой.
Офицеры в штабе обстоятельно отчитывались о проведенной операции, исходя из принципа, что больше бумаги – чище задница. Доплер договорился, чтобы Шелли докинула до города попутная вертушка. Почти весь взвод, включая ходячих раненых, приперся ее проводить, пока летчик, вяло переругиваясь с техником, готовился к взлету. Шелли смутилась, так как не ожидала такого внимания. Они стояли у вертолета и смотрели друг на друга, не зная, что сказать – все было как-то не к месту. Наконец вылез чумазый техник и сказал пилоту:
– Ладно, лети уже – я что мог сделал, до капремонта дотянешь поди...
– Эй, подруга, ты летишь или остаешься? Да не дрейфь, тут вся техника такая, мой аппарат, можно сказать, один из лучших – десять лет, а все как новый, – оглянулся из форточки кабины ехидно улыбающийся летчик, начали вращение винты.
Тут Зуб, единственный оставшийся в строю назначенный с начала похода командир отделения, вдруг вытянулся по стойке смирно, глянув на остальных. Остатки отряда почти синхронно вскинули кисть к виску в воинском салюте. Шелли смутилась еще больше, запрыгнула в вертолет и, махнув рукой из открытого проема снятой бортовой двери, сказала на прощанье:
– Бывайте, ребятки, ведите себя правильно, ни в какую гнилую войну больше не встревайте, не стоит оно того...
Вертолет улетел. Раненые поплелись обратно по палатам, целые – на обед.
– Матерая баба, таких не часто встретишь, – прокомментировал Малой.
– Да, хорошо шла, – согласился Сплин.
Хоу ткнул его в бок:
– Тоже мне эксперт, сам-то был – краше в гроб кладут.
– Осторожнее! Ребра болят... Ну, может и был... Так ведь не я один...
После обеда пошарились по базе, заглянули в финчасть за боевыми, какую-то долю обналичили для текущих нужд, наведались к парням в санчасть. Без неуместных здесь при себе оружия и снаряги Сплин чувствовал какую-то уязвимость, почти неполноценность, будто забыл что-то важное.
В местный госпиталь возили народ со всей округи, не только армейских. Бишоп временно подрабатывал здесь, так как спецов не хватало, а делать ему до отлета было особо нечего. Сейчас он отсыпался после ночной смены. Дрейк оклемался настолько, что лежа на здоровом боку, вовсю дулся в карты с Валетом, который, оказавшись снова за любимым делом, обыгрывал и его, и большую часть скучающих соседей по палате. Он втыкал свои карты между стянутых повязкой пальцев раненой руки, которую врачам едва удалось сохранить, как в держатель, глаза его азартно блестели.
– Смотри, доиграешься, опять на край света бежать придется, – поддел игрока Барни.
– Да мы ж без интереса, – хитро сощурившись, ответил Валет. – Тут ведь и так край света.
Из эвакуированных раненых, дотянувших до квалифицированной медпомощи в стационарных условиях, никто уже не погиб. Хэллорана врачи тоже спасли, но он все еще был «тяжелый» и посетителей к нему не пускали. Роуч зависал в палате интенсивной терапии, опутанный какими-то дренажными трубками. На вопрос о своем состоянии он ответил:
– Стабильно хуевое. Я, блядь, в вертолете по дороге сюда чуть ласты не завернул, если б не Бишоп... Рана – не подарок, конечно, но непосредственной-то угрозы жизни вроде не было, а тут вдруг на полдороги внутреннее кровотечение открылось – заплохело враз. Чувствую, отлетаю на хрен – тело, как не мое вовсе и не больно уже, да и вообще все равно стало, Док надо мной хлопочет, в жилу капельницу ставит, говорит что-то, а я не понимаю ни черта, мне спокойно так... Очнулся уже здесь, в госпитале. Щас говорят, помереть не должен, но с вами, однако, не полечу – меня кантовать пока нельзя, еще пару недель тут загорать самое малое. Скучища смертная. Что там снаружи-то хоть?
– Да все то же – земля, небо, солнце, жара. Расслабься, ты ничего не теряешь, – успокоили его.
Разговор помалу сошел на нет: здоровый больному, как и сытый голодному – хреновый товарищ. Роуч это знал, они это знали, никто не виноват, но это факт, как обычно, короче. Пожелали выздоравливать и распрощались.
Сплин на всякий случай показал дежурному хирургу свои болячки, раз уж в госпиталь забрел, так как в нем вдруг взыграла мнительность, для разгула которой раньше не было достойного пространства. Хотя раны уже начали помаленьку подживать, напоминая о себе тянущей болью вместо прежних обжигающих волн, но ему вдруг показалось, что коварная судьба, упустившая свой шанс стереть его в джунглях, достанет-таки через заразу. Врач глянул, сказал, что, в принципе, все заживает нормально, хотя рана на бедре слегка гноится. Тут во дворе сел вертолет с партией раненых из свежевведенного контингента в Либертии – колонна попала под обстрел из засады. Сплина выпроводили, вторично вмазав регенерирующий состав и выдав стандарт таблеток для профилактики раневой инфекции.
Оно-то, конечно, праздность – грех, но сейчас, когда контраст относительного спокойствия с недавно перенесенным напрягом был еще разителен, вынужденное бездействие в безвестной дыре на краю света в ожидании отправки домой воспринималось практически как благоденствие в отпуске на курорте со всеми удобствами. После продолжительного существования словно на глубине под всесторонним давлением и отказа себе во всем личном ради выполнения задачи и выживания, хотелось уже предпринять что-нибудь жизнеутверждающее по собственной воле, а не под прессом жестких обстоятельств.
Сказано – сделано. Вечером в полном составе закатились в местный бар, отметить «по-человечьи» окончание операции, закрытие контракта и встретить надвигающийся дембель. Доплер встретил на базе каких-то знакомых по старой службе и они с офицерами еще с обеда находились в стационарном состоянии, исключая Слэша, который, как подозревал Сплин, по указанию Доплера приглядывал, чтобы молодые «по синей волне» во что-нибудь не ввязались, пустившись во все тяжкие, и не попадались под руку начальству из крыс-штабистов. Короче, не можешь предотвратить – организуй и возглавь. Вообще-то, «квасить» с рядовыми для офицера – плохая затея, ведущая к принижению командного статуса и потере авторитета. Но не в данном конкретном случае – во-первых, это не просто бытовая пьянка от морального разложения, а скорее некое ритуальное действо, во-вторых, потеря авторитета офицерам отряда не грозила – люди все понимали правильно.
Бар в тихие времена был просто гарнизонной лавкой, но в зависимости от наплыва посетителей был по совместительству клубом. Наплыв очень даже имел место, народ перед отправкой на ту сторону отрывался, не жалея здоровья и средств.
Кое-как с помощью Слэша удалось добыть столик, договорившись потесниться и поставив выпивку соседям. Народу был пресс, шум от пьяных разговоров и музыки стоял оглушительный, кто-то там даже поцапался за доступ к диджею, который сам был обдолбан в умат, но держался за пультом стойко – талант не пропьешь, по крайней мере, не сразу. В воздухе дым висел коромыслом, причем отнюдь не только табачный. Сплин довольно быстро дошел до состояния алкогольной нирваны, на что, собственно, и рассчитывал. Он притянул за стриженый затылок башку Хоу и, упершись ему в лоб своим лбом, проорал в порыве чувств, перекрывая гвалт: